Чтение онлайн

К счастью, пытка вскоре закончилась. Детей отпустили по домам. Они шли из школы тихие, потерянные, осиротевшие.

Дома Ника не знала, чем себя занять. Снова вышла на улицу, на улице пусто. Казалось, весь город замер в ожидании вселенской катастрофы.

Но вот к обеду пришла мама. Взрослых тоже отпустили с работы. Ника сразу повеселела. Как ни в чем не бывало, они с аппетитом доели вчерашний борщ, помыли в тазике посуду. Мама мыла, дочь вытирала тарелки и ставила их в кухонный шкафчик.

После они стали собираться на митинг по случаю смерти Сталина.

Наталья Александровна не хотела брать Нику. Слез и обмороков она насмотрелась с утра в мастерской, и взрыв всеобщего горя казался ей неестественным, а в некоторых случаях и притворным. Чудился ей невидимый дирижер, руководящий хором плакальщиков. Ей, как и Нике, тоже пришлось сделать расстроенное лицо, чтобы не выделяться из общей массы. Но сомнение было. Оно усилилось после того, как ей довелось оказывать помощь упавшей в обморок Оле Мешковой. Руки у той были теплые, пульс ровный. На всякий случай Наталья Александровна накапала двойную порцию валерьянки из темного флакончика, услужливо принесенного кем-то из аптечки на стене у входа в цех. В тот день вся мастерская пропиталась пряным запахом спасительных капель.

Волей или неволей оказавшись сторонним наблюдателем, Наталья Александровна все же отдавала себе отчет, что не может вся мастерская, весь коллектив в сто пятьдесят человек так умело валять дурака. Бог с ней, с этой девчонкой, захотелось покрасоваться. Но вот рядом сидит пожилая женщина и проливает горькие слезы. Слезы льются сами. Она не успевает их вытереть комочком насквозь промокшего носового платка. Горе ее неподдельно. Но зачем ей это? Или здесь и кроется сущность советского человека — быть вместе и в беде, и в радости. Точно так же, как маленькая Ника, она ощутила странную тяжесть в душе и тоску, оттого, что не в силах искренне разделить всеобщее горе. Она испытала огромное облегчение, когда всех работниц отпустили по домам, наказав в три часа собраться на митинг на небольшой площади у подножия Красной Горки.

После полудня распогодилось. Дождь так и не пролился, а тучи разошлись, оставив после себя весенние облака с прогалинами чистой лазури между ними. Улегся ветер, перестали мотаться, как неприкаянные голые ветви акаций и тополей. Наталья Александровна издали увидела небольшую, но плотную толпу и заторопилась.

— Куда ты спешишь, мама, — заныла Ника, увлекаемая вперед за руку.

— Скорей, скорей, мы и так самые последние идем.

Но они не были последними. Со всех улиц на митинг шли и шли люди, и вскоре на площади стало тесно. Наталья Александровна благоразумно отступила в последние ряды, чтобы не затерло в шевелящейся, плачущей толчее.

Внезапно толпа дрогнула и раздалась на две стороны. К импровизированному возвышению шло начальство. Председатель артели «Промтекстиль» Михаил Борисович Гофман, председатель профкома Нина Романовна, начальники цехов и еще незнакомые люди, видно из других организаций. Нина Романовна, почему-то без пальто, одетая в серую вязаную кофту с оттянутыми карманами и черную, облегающую юбку, хотя, по мнению Натальи Александровны, облегающую одежду Нине Романовне лучше было бы не носить, семенила, не поспевая за Гофманом. Седой перманент профкомши растрепался, она на ходу вкалывала и перекалывала удерживающий волосы гребешок и говорила своим спутникам сердитым шепотом: «Ах, оставьте, вы ничего не понимаете, командовать парадом буду я»! Гофман на ходу обернулся и дико посмотрел на нее, а Наталья Александровна быстро опустила глаза и изо всех сил прикусила губу, чтобы истерически не расхохотаться в голос. Она готова была дать голову на отсечение, что Нина Романовна никогда не была знакома с Остапом Бендером.

Но вот толпа сомкнулась, над головами плотно стоящих людей возвысился первый оратор.

— Товарищи! — прогремел хорошо поставленный партийный голос, — сегодня наш народ безмерно скорбит…

Возле Натальи Александровны всхлипнула какая-то женщина.

— Гололобов, — сказала она, — второй секретарь райкома. Такой хороший человек, такой человек…

Видно она когда-то обращалась с просьбой к этому Гололобову, и он ей помог.

Один выступавший сменялся другим. Говорили примерно одинаковые слова, выражали скорбь по поводу утраты. Слова тяжело падали в толпу, нагнетали общее у всех ощущение безысходности. Всем стало казаться, что без Сталина теперь наступит конец света, так как заменить его некем.

На возвышение поднялся Гофман. Это был большого роста, грузный мужчина с крупными чертами лица, богатой шевелюрой. Он начал говорить, но вдруг, неизвестно откуда поднявшийся ветер, стал относить слова, и до Натальи Александровны доносились лишь отдельные обрывки фраз. Ника потянула ее за руку.

— Пойдем, мама, я устала.

Но она не слушала дочь, стояла и не отводила глаз от Михаила Борисовича. В речи его стали появляться странные провалы. Он надолго умолкал, опускал голову, поднимал ее, начинал что-то говорить и снова умолкал.

— Ему плохо! — крикнули где-то рядом.

Внезапно лицо выступавшего налилось кровью, стало багровым, а затем приобрело какой-то чугунный оттенок. Гофман запрокинулся и стал падать на спину. Видно было, что его успели подхватить.

— Скорей! — истерически закричала какая-то женщина, — вызовите машину!

Толпа раздалась. Несколько мужчин, тяжко ступая, пронесли неподвижного Михаила Борисовича. Наталья Александровна успела увидеть темное лицо с крепко зажмуренными глазами.

— Гипертоник, наверное, — сочувственно сказал кто-то, — вот горе, горе, даже такого мужчину подкосило.

Каким-то образом Гофмана умудрились поднять в кузов подъехавшего задом грузовика. Через минуту машина умчалась, подпрыгивая на булыжниках мощеной улицы. Митинг сам собой распался, люди стали потихоньку расходиться.

По дороге домой Ника стала рассказывать, как она пришла утром в класс, и все плакали. А ей совершенно не хотелось плакать, и она помазала глаза слюной, чтобы не подумали, будто ей не жалко Сталина.

— Я плохая, да, мама? — заглядывала она в лицо матери.

— Отчего же? С чего ты взяла, что ты плохая?

— Я же не плакала…

Наталья Александровна обняла дочь за плечи.

— Дурочка, не плачь, если тебе не хочется. Зачем же притворяться и лицемерить.

— А другие притворялись?

Наталья Александровна задумалась. Нет, Михаил Борисович не притворялся. Где уж там. Это не давешняя Оля Мешкова с ее обмороком. Но какова сила этого человека, Сталина, если крепкие мужики на траурном митинге по нему теряют сознание, и их увозят в больницу с гипертоническим кризом!

Этот день оставил у нее двойственное, и, скорей, тягостное чувство, от которого хотелось поскорей избавиться. Она с нетерпением ждала мужа, но он все задерживался.

Сергей Николаевич пришел поздно, пахнущий выпивкой. Наталья Александровна огорчилась, но он успокоил ее.

— Перестань. По сто грамм с ребятами выпили. На помин души. Не мог же я отказаться.

После ужина, после того, как Ника угомонилась и ровно задышала, крепко уснув, Наталья Александровна вдруг спросила:

— А была ли душа?

Как всегда водилось между ними, Сергей Николаевич сразу понял, о ком она.

— Ты считаешь, что не было?

Наталья Александровна не ответила. Погасила свет, скользнула под одеяло. Она придвинулась к мужу, прижалась щекой к его плечу.