Чтение онлайн

Впервые за время пребывания на родной земле Наталью Александровну и Сергея Николаевича пригласили в гости. И ничего. Они чувствовали себя легко, спокойно, так, словно знакомство было давним и исключительно приятным. И разговор начался не с привычного «как там у вас в Париже?», а с доброжелательного вопроса «как вам живется в Брянске?».

Ольга Кирилловна звонко хохотала, слушая повесть об украденных по указке дяди Володи кирпичах для новой печки, сочувственно поднимала брови, когда разговор зашел о вынужденной разлуке с дочерью.

— Ничего, ничего, пусть там побудет, — сжимала она теплой ладонью руку Натальи Александровны, — там у них по нынешним временам рай, честное слово, рай. Там такие самоотверженные женщины трудятся. И заведующая хорошая, и воспитательницы. Они, знаете, свое из дому принесут, лишь бы у детей все было. И врачи прекрасные.

Константин Леонидович очень серьезно отнесся к желанию Сергея Николаевича уйти из столовой. Он спросил:

— А что вы еще умеете делать?

Тот нерешительно замялся.

— Да так, всего понемножку. Садовником одно время был.

Младшая девочка вытянула к чашке влажные губки и пробормотала:

— «Я садовником родился, не на шутку рассердился…»

— Таня, — строго прервала ее Ольга Кирилловна, — если вы напились чаю, займитесь своими делами.

Девочки вышли из-за стола, поцеловали мать, одновременно с двух сторон, старшая вытащила у нее из-под платка угревшегося серого котенка. Они ушли в другой конец комнаты, там занялись чем-то своим, стали шептаться и раскладывать на краю дивана какие-то вещи. Котенок удрал от них сразу, и снова забрался под платок хозяйки. Изредка он высовывал мордочку и поглядывал на всех любопытными глазами.

— А еще я много малярил, — сказал Сергей Николаевич.

— Вы — маляр? — пророкотал Мордвинов, — так это ж роскошно, роскошно! Маляры сейчас позарез нужны!

И они тут же договорились утрясти завтра вопрос с переходом Сергея Николаевича на малярные работы.

Постепенно из разговора выявилось недавнее прошлое Мордвиновых. Константин Леонидович на войне не был. Он был строителем, и его с первых же дней направили строить эвакуируемые в тыл заводы.

Улановы слушали, затаив дыхание, про сибирские морозы, про немыслимые сроки строительства и бессонные ночи. Они слушали повесть о титаническом подвиге народа, и мелкие собственные их неурядицы стали казаться чем-то незначительным и маловажным.

К концу вечера Константин Леонидович попросил рассказать о Сопротивлении. Сергей Николаевич стал рассказывать. Но рассказывал без увлечения, словно стыдился малости сделанного им во время войны. И в первый раз, за все время их жизни в Брянске, рассказал этим милым людям о матери Марии. Ольга Кирилловна слушала, затаив дыхание, под конец глаза ее наполнились слезами. Она скрыла их, отвернувшись к окну.

— А я был рядовым бойцом, — закончил Сергей Николаевич.

— Да-а, натворили фашисты дел. Сколько прекрасных людей погибло. А сколько чего мы не знаем, вот, как об этой женщине. — Ольга Кирилловна провела ладонью по глазам, перевела досадливый взор на крошки пирога на столе перед собой. Смела крошки, поднялась и ушла за перегородку, в крохотную кухоньку.

— Ничего, — помолчав, отозвался Мордвинов, — отстроимся. Отмучаемся, после заживем. Верно, я говорю, Сергей Николаевич?

Как тут было не согласиться! Всем хотелось пережить тяжелое время, и начать жить. Просто жить.

До позднего вечера Улановы никак не могли угомониться, все обсуждали визит, вспоминали разговоры, обстановку дома.

— Видишь, какие люди, — поднимал палец Сергей Николаевич, — а ты плакалась: «друзей нет, друзей нет».

Да, Мордвиновы понравились им обоим. И простотой, и ясностью суждений.

— Знаешь, — сказал Сергей Николаевич после того, как они дружно поделились впечатлениями, — если все коммунисты такие, как Борис Федорович и Мордвинов, то я поздравляю Россию.

С того вечера началась их дружба. Устраивали совместные ужины. И не было при этом ничего такого, что могло бы проявить неравенство в положении семьи маляра и семьи начальника Брянстройтреста. Картошка, постное масло сдобрить картошку, квашеная капуста. Но пироги Ольга Кирилловна пекла знатные, и угнаться за нею никак не получалось.

Вскоре Сергей Николаевич стал заправским строителем. Зарплата его увеличилась вдвое, появилась возможность покупать немного сливочного масла и раз в неделю приносить немного мяса с базара. Словом, на еду хватало. А Ольга Кирилловна в конце каждого месяца прибегала теперь к Улановым занять рублей десять-двадцать до зарплаты. Сама она не работала. Она вела хозяйство и считала, что воспитание детей, стряпня, шитье и есть удел женщины. Она бросила после третьего курса пединститут, дала возможность мужу делать карьеру, и была вполне счастлива.

Дружба крупного начальника и простого маляра могла показаться кому-нибудь странной. Но Мордвиновых меньше всего беспокоило неравенство их положений.

О Париже, об эмиграции рано или поздно заговорили. Но не в той форме, как до этого доводилось говорить с другими людьми. Зеваки шли косяком поглазеть на Улановых. Интересовала их исключительно материальная сторона. Как там живут? Их томила неосознанная зависть к стране, не знавшей очередей и злостного дефицита. Нет, во время войны (это они допускали) всем было плохо. Но в целом…

Лишь в двух случаях Улановы столкнулись с неподдельным интересом к эмиграции в широком, историческом смысле. Первым был Борис Федорович, совершенно пропавший с горизонта, теперь Мордвиновы.

Константин Леонидович считал эмиграцию великим несчастьем для русского народа. И ему по сердцу была сталинская затея — возвратить всех эмигрантов назад, домой. Русский человек должен жить дома, в России, а не гибнуть в зарубежье.

— Положим, не все гибли, — старался быть объективным Сергей Николаевич.

Мордвинов махал рукой.

— А Рахманинов, а Шаляпин! — вставляла Наталья Александровна.

— Минуточку! — Мордвинов разворачивался к ней большим телом, — Шаляпин и Рахманинов уехали в эмиграцию уже сформировавшимися гениями. Но вы, Сергей Николаевич, не стали врачом, а Наталья Александровна не стала артисткой. Вот и судите, где есть правда для русского человека. А правда там, где Советская власть и будущий социализм.

Сергей Николаевич сильно откидывался на стуле и прищуривал один глаз.