Возвращение
Шрифт:
Рюнён принесла на празднество изготовленный ею щит, который мог выдержать удар любого оружия, пару латных перчаток, столь искусно сплетённых из стальной нити, что, надев их, можно было безо всякого вреда для себя держать в руках расплавленный свинец. Кроме оружия она принесла ещё изящную статуэтку летящего крапивника, вырезанную из цельного слитка металла и раскрашенную с таким искусством, что птичка казалась живой.
Ступенчатая деревянная пирамидка всего восьми дюймов в высоту, но состоящая из пятидесяти восьми искусно сочленённых элементов — это дар гнома Ори-ка. Пирамидка очень понравилась эльфам; они без конца разбирали и вновь собирали её, называя гнома «Мастер Длинная Борода» и приговаривая: «Умные пальцы — это ясный ум».
А потом, помнилось Эрагону, Оромис вдруг отвёл его в сторонку, где музыка и пение звучали не так громко, и на недоуменный вопрос своего ученика ответил:
— Тебе нужно очистить свою душу и разум от воздействия магии. — И Оромис велел ему сесть на ствол упавшего дерева. — Посиди здесь несколько минут, и сразу почувствуешь себя лучше.
— Да я и так прекрасно себя чувствую! И отдых мне вовсе не требуется! — запротестовал Эрагон.
— Сейчас ты не в состоянии судить об этом. Побудь здесь немного и постарайся вспомнить в уме все магические заклинания, связанные с переменой сущности предмета — как основные, так и второстепенные. А потом можешь снова присоединиться к нам. Обещай, что сделаешь так, как я сказал…
Ещё Эрагон помнил, как из леса время от времени появлялись некие создания, странные, тёмные, по большей части похожие на различных животных, но с изменённым магией обликом. Празднество влекло их, как голодного — пища. Они, казалось, впитывали в себя эльфийскую магию, хотя многие решались проявить себя лишь парой горящих глаз где-то на границе света и мрака. Один из зверей, осмелившихся показать себя целиком, оказался волчицей в обличье женщины, одетой в белое бальное платье. Впрочем, такое Эрагон видывал и раньше. Волчица опасливо держалась подальше от шумной толпы, за зарослями кизила, и с довольной улыбкой, обнажавшей острые, похожие на кинжалы клыки, посматривала своими жёлтыми глазами на эльфов.
Но отнюдь не все из этих созданий были животными. Некоторые эльфы специально изменяли свой облик, становясь похожими на зверя или птицу либо с определённой и вполне функциональной целью, либо в стремлении достичь иного идеала красоты. Например, один из таких эльфов, весь поросший пятнистым пушистым мехом, высоко подпрыгнул, пролетел у Эрагона над головой и стал носиться вокруг него на четвереньках, лишь временами поднимаясь на ноги. У него была узкая, вытянутая голова, уши торчком, как у кошки, руки до колен, неестественно длинные пальцы и ладони, покрытые загрубевшей, как корка, кожей.
Чуть позже к Сапфире с удивительной грацией приблизились две эльфийки и прижали ладони к губам в традиционном приветствии, Эрагон заметил, что между пальцами у них нечто вроде светящихся перепонок. «Мы пришли сюда издалека», — прошептали они, и при этом на шее у каждой стали видны три ряда жабр; когда жабры раскрывались, внутри просвечивала розовым нежная плоть. Кожа этих загадочных существ блестела, словно намазанная маслом, на спину ниспадали пряди длинных кудрявых волос.
Потом Эрагон видел эльфа, покрытого крупной твёрдой чешуёй, как у дракона, и с костяным гребнем на голове. Вдоль хребта у этого человека-ящера тянулся ряд острых зубьев, он раздувал ноздри, и в них трепетали бледные язычки пламени.
А некоторых он и вовсе не сумел распознать; у одних силуэт постоянно дрожал и менялся, словно видимый сквозь слой воды; других невозможно было отличить от деревьев, особенно когда они стояли неподвижно. Встречались ему и высокие эльфы с совершенно чёрными глазами — чёрными были у них даже белки! — и обладавшие такой поразительной, ужасающей красотой, что Эрагону стало не по себе. Когда эти эльфы случайно сталкивались с каким-либо предметом, то проходили сквозь него, как тени.
Но самым исключительным примером всего этого феноменального представления было само дерево Меноа, некогда бывшее эльфийкой по имени Линнея. Дерево это, казалось, постепенно оживало по мере продолжения праздника, ветви его качались сами собой в такт музыке, хотя ветра не было никакого, поскрипывал ствол, и от всего дерева исходило некое благословенное тепло, обволакивавшее всех, кто оказывался поблизости…
И ещё Эрагону запомнились две попытки напасть на него из темноты, сопровождаемые криками и жутковатыми стонами, и то, что в эти моменты одна лишь Сапфира по-прежнему оставалась на страже, а все остальные эльфы, обезумевшие от магии, продолжали веселье, совершенно позабыв о юном Всаднике.
На третий день праздника, как впоследствии узнал Эрагон, он все же решился прочесть эльфам свою поэму. Резко вскочив, он заявил:
— Я не кузнец, не владею искусством резьбы, не умею ни вязать, ни лепить из глины, ни рисовать. У меня вообще нет способностей к изобразительным искусствам. Да и в магических искусствах мне до вас далеко, и вряд ли я когда-нибудь сумею с вами сравниться. У меня есть только мой собственный, хотя и небольшой пока, жизненный опыт, и то, что мне довелось пережить, я попытался переложить на язык поэзии, хоть и понимаю, что до настоящих бардов мне тоже далеко.
Затем, старательно подражая манере Брома, которого он много раз слышал в Карвахолле, Эрагон начал:
В том королевстве, что лежит у моря,Средь гор, что вечно тонут в синеве,В последний день жестокой зимней стужиРождён был тот, кому судьба велелаСразить врага, который звался Дурза,В Стране Теней, в Стране Теней.Взращённый в мудрости и доброте,В тени дубов, чей век — тысячелетья,Стрелял оленей он, выслеживал медведейИ у старейшин племени учился, чтобыСразить врага, который звался Дурза,В Стране Теней, в Стране Теней.Лазутчиков выслеживал он ловко,И, в темноте парируя их подлые удары,Он бил в ответ — железом или камнем, стремясьСразить врага, который звался Дурза,В Стране Теней, в Стране Теней.Летели годы, он мужал и креп,Он закалился и душой и телом,Но нетерпенье юности бурлилоВ его крови и сердце жгло огнём.И вот однажды повстречал он девуПрелестней утренней зари, мудрее,Чем сонмы мудрецов. Во лбу её сиялСвет Гёда неземной и освещал ей путь.Глаза ж её синели цветом ночи,И в тех таинственных глубинах он увидел:Их светлый общий путь ведёт туда,Где никогда уже не будет страхаПред ворогом, который звался Дурза,В Стране Теней, в Стране Теней.Далее в сочинённой Эрагоном поэме повествовалось о том, как его герой добрался до страны этого Дурзы, встретил его и сразился с ним, «хоть сердце было хладным ужасом объято». Ему удалось одержать победу, но последнего, смертельного удара своему противнику он так и не нанёс — он чувствовал, что уже возвысился над ним, а судьбы простых смертных он не боялся. И ему не нужно было убивать «врага, который звался Дурза». И он вложил свой меч в ножны, возвратился домой и в канун летнего солнцестояния женился на своей возлюбленной. С нею он прожил много лет в мире и согласии, и вот уже борода его побелела, но тут случилось нечто непредвиденное:
Но раз во тьме, пред утренней зарёюТайком враг в комнату его прокрался,Где спал он, престарелый, крепким сном,Не ожидая ни малейшего подвоха.Воспрянув ото сна, глаза он вскинулИ взглянул в лицо извечного врага,В пустой, холодный лик угрюмой Смерти,Царицы вечной, беспросветной ночи.И вдруг покой нежданный снизошёлНа сердце воина, видавшего немало,Давно уж переставшего страшитьсяОбъятий Смерти, что конец даруют.И враг легко, как ветерок весенний,К нему склонился и, согнувшись вдвое,Вдохнул тот светлый дух, что им обоимС тех пор служил звездою путеводной.И вместе с ним они ушли навекиВ Страну Теней, в Страну Теней.Эрагон умолк, ощущая на себе взгляды слушателей, и, не поднимая головы, быстро вернулся на своё место. Ему было не по себе: слишком много сокровенного обнажил он сейчас перед эльфами.
И тогда встал старейший эльф Эллесмеры, седовласый Даатхедр, и громко сказал:
— По-моему, ты недооцениваешь себя, Губитель Шейдов. Мне кажется, мы сейчас присутствуем при рождении ещё одного таланта!
А Имиладрис, подняв свою белую руку, прибавила:
— Твоё произведение, Эрагон-финиарель, займёт достойное место в библиотеке Дома Тиалдари, чтобы все желающие могли с ним ознакомиться. Я не сомневаюсь: твои стихи помогли многим из нас лучше представить себе те трудности, с которыми тебе пришлось столкнуться с тех пор, как к тебе попало яйцо Сапфиры, за которое мы в немалой мере несём ответственность. Ты должен ещё раз прочитать нам свою поэму, а мы все как следует над ней поразмыслим.