Чтение онлайн

Девочка отдала законченный рисунок бабе Наде. Та глядела, глядела и признала:

– Это наш хутор. Смысленое мое дите... Умудрил Господь. Вот она, гора, наше поле и речка - все дочиста наше.

Спала девочка на сундуке, возле печки, теплая кладка которой не остывала всю ночь.

С вечера, когда погасили свет, баба Надя еще долго шепотом молилась, поднимая лицо к пустому углу. Молилась, потом плакала во сне. Девочка слышала молитву и слезы, сострадая им. Она знала цену слезам, жалея старую женщину, в доме которой было так хорошо: ни разу здесь не укорили ее ни углом, ни куском хлеба. "Живи, моя хорошая... Хлебай, моя сладкая, сил набирайся... Бери, моя родная..."

Утром баба Надя поднялась с трудом. Провожала девочку в школу, сокрушалась:

– Чего-то неможется... Либо погода...

– Давай я тебе врача вызову, "скорую помощь".

– Ушла моя помощь... Спокинула, - горько вздохнула баба Надя и напомнила, вручая деньги: - Хлебца нам купи. А себе - пирожок в переменку возьмешь. Уроки-то долгие.

Уроки были не больно долгими. Но после них девочка не сразу вернулась домой.

Выйдя из школы, она медленно, словно нехотя, побрела к невеликой поселковой площади, которую обступали магазины. В одном из них с недавних пор покупали у людей иконы.

Невысокое крыльцо в три ступени, стеклянная большая витрина, за ней электрический свет. Набираясь храбрости, девочка долго стояла у дверей и шмыгнула в магазин лишь вослед за кем-то из взрослых.

Икон в магазине не было. Обычные товары: платья, рубашки, что-то еще - под стеклом, за прилавками. Немолодая продавщица с пуховым платком на плечах.

– Вы иконы покупаете?
– выдавила из себя девочка.

– Игорь!
– позвала продавщица.
– К тебе!

Выглянувший из задней комнаты мужчина поманил девочку:

– Иди сюда.

Комната была тесной, заставленной ящиками, несколько икон - на полу, рядком.

– Показывай. Чего у тебя...
– сказал мужчина.

Искоса, но пристально глядя на иконы, стараясь признать их, девочка стала сбивчиво объяснять: про бабушку Надю, про ее Богородицу, про воров...

Не дослушав, мужчина сказал твердо:

– Мы краденого не берем. Так и скажи тем, кто послал тебя!

Она не заплакала только потому, что боялась заплакать, и не помнила, как очутилась на воле. Лишь там она немного всплакнула и, недолго подумав, опять пошла не домой, не к бабе Наде, но тоже к недалекой милиции.

Короткий путь она одолела не вдруг и не сразу, но стало грезиться ей доброе: как приходит она в милицию, все объясняет, и тут же, в единый миг, летят с сиреной машины, люди с овчарками весь магазин обшаривают, все коробки, находят иконы, везут и водружают на место. Такая у всех радость...

Худенькая несмелая девочка, с испуганным взглядом, в вязаной шапочке и сером пальтишке, не сразу сумела пройти через железную вертушку к окну милицейского дежурного, пытаясь протиснуться против хода. Кто-то помог ей. Вовсе растерянная, она принялась рассказывать про бабушку, про иконы.

Ее выслушали, сказали:

– Иди в школу, девочка. Взрослые без тебя придут и разберутся. Иди в школу.

Ненастный день декабря, перевалив за полдень, торопливо спешил к ночи. Темные тучи тянулись низко, задевая маковки тополей да вязов. В тесных улочках, в глухих переулках гнездилась сизая мгла. Желтели окна домов; редкие машины зажгли свои неяркие фары и пробирались осторожно, словно ощупкой. На улицах - безлюдье: ни стариков, ни детишек. Все сбились к теплу.

К теплу спешила и девочка. В одной руке - портфель, в другой - пакет с хлебом, от него - сладкий дух корочки. Хорошо ею похрумкивать вприкуску с горячими щами. При этой мысли захотелось есть. Ноги быстрее пошли, даже вприпрыжку. Девочка знала: щи уже на печке стоят, ее дожидаются. Так всегда было, когда она жила у бабушки Нади.

Так было и ныне. Горячие щи да жареная картошка - на плите. Крепкие пахучие огурчики, щекастые алые помидоры - на столе, в миске. В духовке сладкая тыква. И вечное: "Хлебай, моя сына... Уроки-то долгие, наголодала... Зубки у тебя вострые. Жуй да жуй, жуй да расти..."

Сама баба Надя не встала с кровати.

– Что-то неможется. Печь затопила, чуток повозилась - и нет мочи. Лежу... Гляжу на твою картинку.

Вчерашний рисунок девочки висел на стене, возле кровати.

– И поле наше, гора тоже наша. И цветки... У нас красивые цветки в палисадах: алилея, индюшина, жар-уголь... эти как угольки горят, а еще цветок ваня-да-маня зовется. Пестренький такой, пахучий... Ваня-да-маня... Ты их тоже нарисовала. Ведь не была у нас, а все наше. Умудрил Господь...

– Вот лето придет, - продолжила старая женщина речь, - мы Тимофея попросим, он отвезет нас на хутор. Поедем, поглядишь. Такие места расхорошие. Родина...

– Мы летом огород будем сажать, - напомнила девочка, уплетая сладкие оранжевые дольки печеной тыквы.
– Тыквы много насадим.

– Конечно, всего насадим, - пообещала баба Надя.
– И тыквы, и свеклы, и картошки-моркошки. У тебя глаза молодые, вострые. И спина гнется.

– Конечно гнется... Я буду все делать, ты лишь подсказывай, - сказала девочка.

– Помолимся и будем работать. У нас на хуторе, я завсегда...

Баба Надя нынче была говорливей обычного, хотя с кровати не поднималась и часто просила пить.

– У тебя, наверно, температура, - сказала девочка.
– Ты болеешь.

– Неможется, моя сына, - легко согласилась старая женщина.
– Годы я свои выжила, мне бы помереть. А теперь и вовсе заступницы моей нет. Жила возле нее как дите, горя не знала. А ныне и помирать страшно. Как без нее...

Отобедав, девочка помыла и прибрала нехитрую посуду, села за уроки. Баба Надя будто задремала, что-то порою шепча в забытьи.

Ранняя ночная тьма наглухо закрыла окошки. От печки, от чугунной плиты ее и духовки, наплывало тепло. Неяркий свет лампочки с трудом освещал бедные стены.

Девочка готовила уроки, потом принялась рисовать, достав из портфеля не обычные карандаши, а заветную коробочку с красками, еще прошлого года подарок. Она берегла их: кисточки и пахучие тюбики, в которых таились и яркая весенняя зелень, и ослепительный летний свет, и небесная лазурь.

Девочка рисовала огород: зеленые листья, алые, оранжевые плоды и солнечно-яркий подсолнух на жилистом стебле. Но это был не обычный подсолнух, а прозревший. Из сияющей желтизны его цвета смотрели глаза. И как всегда это у девочки получалось, глаза необычные: у зверей, у людей. Совсем живые. В них печаль и радость, а еще - что-то большее. Словно многое знают, многое видели. И хотят рассказать свое знанье, предостеречь, ободрить - словом, помочь.

Девочка рисовала, забывшись. Была она не в тесной хатке, за стенами которой - промозглая осень, а в мире ином: летнем, солнечном и счастливом, где пахучий вей и полуденный жар. И чьи-то теплые руки легли ей на плечи, обнимая.

– Родная... Нарисуй мне иконочку, - это баба Надя стояла рядом за спиной.
– Моя сына, - просила она, - нарисуй маленькую. Ты - безгрешная душа, ты сладишь. Мне без иконки тяжко. Всю жизнь с Богородицей. Я ныне, может, помру. Нарисуй...

Девочка поднялась, сказала: