Чтение онлайн

«Если противник вновь решит развернуть наступление, — раздумывал он, — то нужно готовить сильную оборону не где-нибудь, а именно здесь, севернее и южнее Курска, у основания так называемой теперь Курской дуги. Здесь, а не где-нибудь в другом месте, противнику выгоднее всего по самым кратчайшим направлениям нанести удары и поставить под угрозу окружения или даже окружить силы двух наших самых сильных фронтов — Центрального и Воронежского. Но перейдет ли противник в наступление? Не замышляет ли он коварный ход: выждать наше наступление, измотать нас в обороне, а затем таранным ударом всех этих сосредоточенных в районе Харькова танковых дивизий навалиться на наши ослабленные в ходе наступления войска, окружить их и уничтожить. Это — вполне вероятно. Этого нужно ждать. А если это так, то следует ли, как предложил генерал Ватутин, наносить упреждающий удар? Не заведет ли этот удар наши войска в хитроумную ловушку врага? Да, но и сидеть, сложа руки, тоже нельзя. Если противник не думает проводить крупного наступления, то его главной целью, основным стремлением будет выиграть время для затягивания войны. А каждый лишний день войны это тысячи лишних жертв, ненужное и бесцельное напряжение людей в тылу, которые и так изнемогают под тяжестью военного бремени. К тому же, если гитлеровцы откажутся от решительного наступления и перейдут к обороне, то они признают свое бессилие разгромить Советский Союз и всеми силами будут стремиться к сговору с нашими западными союзниками — с англичанами и американцами. А если этот сговор произойдет, то положение Советского Союза несомненно ухудшится. Значит, нужно бить противника, громить его, не давать ни одной минуты передышки. Значит, прав генерал Ватутин, настаивая на немедленном и решительном ударе по белгородско-харьковской группировке противника всеми наличными силами не только Воронежского фронта, но и стоящего в резерве Степного фронта.

«Да, но если противник ждет этот удар и готовит нам хитрую ловушку», — вновь сомневался Бочаров и вновь всматривался в исчерченное поле карты, обдумывая и передумывая все возможные варианты действий противника.

Размышления Бочарова прервал вернувшийся из поездки в войска, расположенные в первом эшелоне, генерал Решетников.

Все такой же свежий, чисто выбритый, в ладном кожаном реглане, он торопливо пожал руку Бочарова, снял папаху и присел к столу.

— Что нового? — с едва заметной хрипотцой в голосе спросил он.

— Штаб фронта продолжает подготовку материалов для упреждающего удара по белгородско-харьковской группировке противника, — ответил Бочаров. Но решения Ставки еще нет.

— И чудесно, что нет! — отрывисто бросил Решетников и, сняв реглан, вновь присел к столу.

— Конечно, — хмуря широкий лоб, продолжал он, — весьма выгодно именно сейчас, когда противник еще не закончил сосредоточения и укомплектования своих войск, нанести ему сокрушительный удар. Это может дать потрясающие результаты и привести к крушению всего южного фланга немцев. Но, во-первых, как говорил Лев Николаевич Толстой, нельзя забывать про овраги. А оврагов у нас тут больше, чем достаточно, и все залиты водой, берега раскисли. Да что берега, все дороги, все поля — сплошное болото. Пока не кончится распутье, ни о каком серьезном наступлении и думать нельзя. Это первое. А вот и второе. Я побывал почти во всех дивизиях нашего фронта, и впечатление весьма безотрадное. Войска, особенно стрелковые и танковые, не укомплектованы, пополнение, правда, уже прибывает, но в мизерных количествах. Пулеметов, противотанковых пушек и танков очень мало. Да и запас снарядов, мин, патронов весьма и весьма скудный. Один день хорошего боя — и стрелять нечем! С такой укомплектованностью и обеспеченностью войск наступать нельзя. Нужно время, чтобы пополнить части людьми, оружием, боеприпасами. И медлить нельзя. Каждый день отсрочки дает возможность противнику все больше и больше укрепляться. В конце концов, когда мы будем готовы к решительным действиям, к этому же будет готов и противник. И вот представьте: ринемся мы на Белгород, на Харьков и сразу же столкнемся с огромной массой вражеских танков. В лучшем случае начнутся затяжные, кровопролитные бои, в ходе которых и мы и противник будем измотаны, обескровлены и вновь окажемся в точно таком же положении, в каком пребываем сейчас. Так из-за чего же огород городить? Чтобы потерять тысячи жизней и сесть в разбитое корыто? Но это еще не все. Весьма сложнее и опаснее другое. Весь опыт прошлого, да и здравая логика говорят, что никогда нельзя пренебрегать личными качествами командования противника, наивно и весьма пагубно считать противника глупцом. Лучше переоценить врага, чем недооценить. А кто перед нами? Группа немецких армий «Юг», и командует этой группой фельдмаршал Манштейн. Едва ли можно сомневаться, что Манштейн упустит возможность использовать свое преимущество в количестве бронетанковых войск. Он наверняка придумает такой ход, который при малейшей нашей оплошности поставит нас в весьма затруднительное положение. Давайте, Андрей Николаевич, — глядя на Бочарова предложил Решетников, — давайте поставим себя на место Манштейна и пофантазируем, как бы поступили мы, будучи в его положении. Что нам известно?

— Прежде всего то, что у Манштейна много танковых дивизий, — ответил Бочаров.

— Совершенно справедливо, — согласился Решетников.

— А это маневренная ударная сила, — продолжал Бочаров, — которую, безусловно, выгоднее использовать не для прорыва обороны, а для развития наступления…

— Или для нанесения ответного удара, — не выдержав, добавил Решетников. — То есть применить танки в таких условиях, когда противник находится на открытой местности и имеется возможность полностью использовать маневренность машин и не попасть под расстрел из подготовленной обороны.

— Да, но мы знаем немало случаев, когда немцы бросали свои танковые дивизии для непосредственного прорыва обороны, — возразил Бочаров.

— Бывало, но это в тех случаях, когда или оборона слабая, или необходимо наступать при любых обстоятельствах. Есть ли сейчас такая необходимость у Манштейна?

— С какой точки зрения смотреть.

— Вот именно. Непосредственно Манштейну, его группе армий сейчас нет крайней необходимости наступать. Вернее, и сил недостаточно, и нет выгодного объекта для наступления. Он может преспокойно выждать, когда мы начнем наступление, подготовленной обороной измотать наши ударные группировки, сосредоточить свои танковые дивизии в мощный кулак и, когда наши войска ослабнут, нанести им сокрушительный удар. Согласны? — пытливо посмотрел Решетников на Бочарова.

— Я так и думал. Только и не наступать гитлеровцам нельзя.

— Совершенно верно, — вскричал Решетников. — Переход к чистой обороне для них гибель! Перейти к стратегической обороне и отказаться от наступления значит признать свое поражение и всему миру, а в первую очередь самим немцам, показать, что война против Советского Союза проиграна. Поэтому будут, будут, — стучал Решетников кулаком по столу, — обязательно будут гитлеровцы наступать. А если так, то на кой черт нам первыми переходить в наступление, подставлять свой лоб, нести излишние жертвы. Не лучше ли подготовить мощную оборону, дождаться наступления противника, измотать его в обороне, а затем всеми силами перейти в контрнаступление и погнать гитлеровцев на запад.

— Это самое целесообразное, — восхищенно глядя на Решетникова, воскликнул Бочаров. — И потерь меньше, и успехи будут колоссальные.

— Значит, мнение у нас единое, — вытирая платком вспотевшее лицо, мягко сказал Решетников. — Так и доложим Военному Совету фронта и в Москву.

Второй час Манштейн, не отходя от занявшей полстены карты, ровным и неторопливым голосом докладывал заветный «план ответного удара». Заложив ногу за ногу и придерживая левую руку правой, Гитлер сидел безмолвно, не шевелясь и ничем не выдавая своего отношения к словам Манштейна. Начальник генерального штаба генерал-полковник Курт Цейтцлер, наоборот, с удивительным вниманием и нервной напряженностью следил за каждым движением Манштейна, то и дело крохотной авторучкой отмечал что-то в записной книжке, в раздумье морщил покатый лоб и вновь устремлял острый взгляд на карту.

Необычная бесстрастность Гитлера и нервозность Цейтцлера насторожили Манштейна. Он хорошо знал и того и другого. Если Гитлер молчит и столь долго и терпеливо слушает другого, то в нем несомненно борются какие-то ему самому еще не ясные и противоречивые мысли. А это может привести к совершенно неожиданным результатам. Цейтцлер же, всегда отличаясь прямотой в высказывании своих взглядов, так же, видимо, имел какие-то свои планы и теперь, слушая Манштейна, или вновь обдумывал их, или, возможно, склонялся на сторону командующего группой армий «Юг».

Пытаясь разгадать мысли Гитлера и Цейтцлера, Манштейн говорил все медленнее и медленнее, чеканя каждое слово, но много раз обдуманные и передуманные варианты действий вскоре вновь властно завладели им, и он продолжал докладывать, все более увлекаясь и горячась.

— Умный план, несомненно умный, — хрипло и равнодушно проговорил Гитлер, когда Манштейн, резко перечеркнув окруженную группировку советских войск на Азовском побережье, красивым и эффективным, давно подготовленным жестом, закончил свой доклад.

— Но как вы остановите войска, которые по вашим приказам будут отступать от Северного Донца и до самого Днепра? — нервно выкрикнул Гитлер, в упор глядя на Манштейна. — Не будете же вы доказывать каждому солдату, что вы отступаете умышленно, чтобы заманить противника!

Манштейн хотел было ответить, но Гитлер властным взмахом руки остановил его, заметно побледнел, отчего на его впалых щеках еще отчетливее выступили красные пятна, и совсем тихо продолжал:

— Вся история войн наглядно показывает, что всякое отступление, даже если оно преднамеренное, умышленное и преследует великие цели, разлагает войска и деморализует народ. Стоит только начать отступление, как дух армии падает, а народ страны начинает роптать. Вспомните хотя бы древность.

Манштейн хорошо знал любимую привычку Гитлера в своих выступлениях приводить огромное количество исторических примеров, в душе часто посмеивался над этим чудачеством фюрера и теперь, не ожидая ничего нового, слушал рассеянно, для виду задумчиво склонив крупную, с большими залысинами голову.

Но Гитлер, поговорив немного о римлянах и древних греках, на мгновение смолк, хрипло прокашлялся и резко, в упор глядя на Манштейна тусклыми выпуклыми глазами, выкрикнул:

— А вы забыли, как бежали от Волги и каких усилий стоило мне, чтобы остановить ваши перетрусившие войска хотя бы вот тут, у Днепра, за Харьковом и Белгородом? Я пошел на риск, бросил вам на помощь все, и после этого вы предлагаете добровольно начать отступление на целые сотни километров!