Чтение онлайн

— Сергей Иванович, — заговорил он, присаживаясь к столу напротив Поветкина, — поднять надо бы Черноярова.

— Как это поднять? — отрываясь от бумаг, хмуро спросил Поветкин.

— Отметить, что ли, приказом, поощрить. Он же первым и лучше всех в полку дзоты и блиндажи оборудовал. И вообще вторая пулеметная рота стала одной из лучших.

— И что же в этом особенного?

— То, что это несомненная заслуга Черноярова.

— И в чем же эта заслуга? — еще насмешливее спросил Поветкин.

— Как в чем? — рассердился Лесовых. — В том, что у него дела лучше, чем в других ротах.

— А как же иначе? Чернояров же не лейтенант новоиспеченный. Он и батальоном, и полком командовал. Чему же удивляться, если он роту поднял? Впрочем, вторая пулеметная никогда не была в числе худших.

— Да не о том, не о том я говорю, понимаешь. Я имею в виду самого Черноярова, как человека. Он много пережил, много перечувствовал, у него произошел перелом, и этот перелом нужно закрепить.

— Приказом отметить, благодарность вынести?

— Вот именно!

— Всему полку объявить, что бывший командир полка успешно справился с обязанностями командира роты. Так, что ли? — не сводя с рассерженного лица Лесовых насмешливого взгляда, неторопливо говорил Поветкин.

— Что ты утрируешь? — вспылил Лесовых. — Я говорю об отношении к человеку, о человечном отношении.

— О человечном? — сузив блеснувшие холодом глаза, сказал Поветкин. — А разве к Черноярову не человечно отнеслись? Мне кажется, Андрей, — мягче продолжал он, — слишком много нянчишься ты с Чернояровым. Я совсем не за то, чтобы бить его без конца, но и не за нянчание с ним. Он старше нас с тобой и во многом опытнее. Разобраться в ошибках ему помогли, дали возможность исправиться. Теперь все зависит только от него. Хочет быть человеком — пусть берется за ум. И он, мне кажется, уже взялся и всерьез. А у нас с тобой и без его переживаний дел хватает. Понимаешь ли ты всю опасность нашего положения? — затягиваясь дымом папиросы, понизил он голос. — Мы обороняем трехкилометровый участок фронта. И не где-нибудь в лесах и болотах, а на самом ответственном танкоопасном направлении. Противник, как ты знаешь, непрерывно подтягивает танки. Это явная подготовка к наступлению. А если он перейдет в наступление, то нам придется столкнуться не с пятью, не с десятью, а с сотней, а может, и больше танков. И не с какими-нибудь танкетками, а с «тиграми» и «пантерами». Что это за штучки, мы теперь хорошо знаем. А чем бороться с ними? Конечно, мы всех своих людей научили владеть гранатами, бутылками, но это лишь вспомогательное средство борьбы с танками, главная же гроза танков — артиллерия! А сколько у нас с тобой артиллерии? Двенадцать сорокапяток, четыре полковых семидесятишестимиллиметровки и четыре приданных пушки ИПТАПа [1] . Но сорокапятки против «тигров» и «пантер» хлопушки. Полковые семидесятишестимиллиметровки — тоже… Остаются всего-навсего четыре пушки, способные всерьез бить танки. Четыре на три километра фронта! Вот тебе арифметика. Если на эти три километра противник бросит лишь полсотни танков, а это самое меньшее при большом наступлении, то нашим пушкам и пикнуть не дадут.

— А командир дивизии? — ошеломленный столь простым и страшным подсчетам Поветкина, проговорил Лесовых.

— А что командир дивизии? У него у самого ничего нет. Получил ИПТАП на усиление и нам, стрелковым полкам, роздал. А нам не четыре пушки на полк нужно, а хотя бы по четыре на каждый километр. И то кисло придется, если противник нанесет здесь главный удар. А он, по всему видать, нанесет и в самое ближайшее время. Сейчас еще грязь, балки водой залиты, танкам трудно действовать, а подсохнет — и начнется. Вот поэтому сейчас наша главная задача — подготовиться к борьбе с танками. А все остальное — второстепенное.

Да, несомненно, завод все увереннее входил в ритм новой программы. Пуск в эксплуатацию восстановленной литейной избавил, наконец, основные цехи от прихотей поставщиков. Еще недельки две-три, и можно будет создать хоть маленький резерв заготовок. И тогда исчезнет навсегда эта изнуряющая всех лихорадочность в работе механических цехов.

Яковлев отодвинул бумаги, резким взмахом руки взъерошил волосы и подошел к окну. На заводском дворе буйно гуляла весна. Недавно черные от копоти куцые деревца вдоль забора вырядились в нежно-зеленый, девственно-чистый наряд. Меж дорожек, еще не примятая людьми, упрямо щетинилась нежная травка. Лучи яркого солнца, сбоку падая на испятнанные маскировкой стены цеховых корпусов, словно омолодили их. Даже многострадальная литейка, годами копившая на себе золу и гарь, казалось, принарядилась.

— Блаженствуешь? Весной наслаждаешься? — врываясь к Яковлеву, пробасил Полунин.

— Упиваюсь, а не только наслаждаюсь, — заметив, что директор завода был в явно воинственном настроении, задиристо отозвался Яковлев.

— Давай, давай, благодушничай, когда на заводе все к чертям летит, — не сбавлял напористого тона Полунин.

— Солнце вижу, а чертей что-то незаметно, — искоса взглянув на распаленное гневом длинное с отвислым подбородком лицо Полунина, насмешливо сказал Яковлев. — Они, может, по цехам орудуют, где света поменьше?

— В ОТК засели, — бросив свое прочно сбитое тело на застонавший стул, буркнул Полунин. — В отделе технического контроля, понятно? — во всю мощь широченной груди ухнул он. — И не черти, собственно, а всего лишь чертило, да и тот на одной ноге.

— С одной ногой, и весь завод разгромил?

— Брось балаганничать, — устало отмахнулся Полунин, — тебе дело говорят, а ты…

— А ты говори толком, что случилось.

— А то, что этот твой протеже, армейский капитан Лужко, взвился в высь поднебесную и всех нас в болото… Да, да, — заметив усмешку Яковлева, воскликнул Полунин, — именно в болото… Да знай я про такое, — с яростью давнул он посинелыми кулачищами стол, — и одной его ноге не бывать бы на заводе. Все ты, ты, твой либерализм, нет, не либерализм, а цацканье с кем ни попало. Ах, он фронтовик! Ах, инвалид! Ах, в техникуме учился! Ах, трудно ему без дела!

— Семен Федотович, — сузив гневно блеснувшие глаза, вполголоса сказал Яковлев, — это уже не балаганство, а барское пренебрежение. Мы обязаны помогать фронтовикам, да и не только фронтовикам.

— Вот и допомогались!

— Тебе что, стакан воды подать?

— А я и так два графина осушил.

— Так в чем же дело, конкретно?

— Эх, — с отчаянием махнул рукой Полунин. — Никогда в жизни не прощу себе приема на работу этого Лужко.

— Может, все-таки кончим истерические вопли и поговорим серьезно, — не выдержав, резко сказал Яковлев.

— Да ты не обижайся, — крутнул головой Полунин. — Я просто сам не свой. Ты понимаешь, — понизив голос, придвинулся он вплотную к Яковлеву, — мы, весь коллектив завода, каждую свою кровиночку отдаем, чтобы выполнить план, расширить производство, увеличить выпуск продукции. Не тебе рассказывать! Мы же только за последние три месяца в одиннадцать раз увеличили выпуск продукции. В одиннадцать!.. И это на месте пустых цехов эвакуированного завода. Это же труд всего заводского коллектива. Но вот является, да не просто является, — в ярости прокричал Полунин, — а нами самими за уши вытаскивается, прости за грубость, отставной капитанишка и — работа всего коллектива насмарку.

Полунин дрожащей рукой дотянулся до графина, налил в стакан воды и залпом выпил.

— Ведь он же отчудил такое, просто уму непостижимо. Только приступил к работе, целый месяц, — презрительно скривил губы Полунин, — изучал инструкции, нормативы, допуска, техническую документацию. И доизучался! В первом цехе из двухсот валиков — сто сорок в брак загнал и во втором не признал годным ни одного! Это же чудовищно! Иди сам посмотри. Я не могу с ним разговаривать! Это черт знает что за человек!

В тот вечер, когда по просьбе Анны Козыревой Яковлев пришел на квартиру Полозовых и там познакомился с Лужко, хмурый украинец понравился ему. Он почти ничего не говорил, с явным недовольством посматривал на парторга, но в его настороженных глазах Яковлев видел затаенную боль и недовольство теперешней жизнью. Это могло зависеть от разных причин. Но когда после предложения пойти работать на завод едва уловимо дрогнули брови и губы и лежавшие на колене пальцы правой руки Лужко, Яковлев понял, как смертельно истосковался по делу этот выбитый войною из колеи человек. Он не благодарил, даже не ответил прямо, пойдет или не пойдет работать, но Яковлев уже знал, что работать он будет страстно и самозабвенно. И когда на другой день Лужко, все такой же неразговорчивый и внешне замкнутый, попросил дать ему недельки две на изучение своих обязанностей, Яковлев окончательно убедился, что на завод поступил толковый работник. Поэтому рассказ Полунина о непреклонной требовательности Лужко обрадовал Яковлева. Обрадовал и в то же время насторожил. Лужко человек военный, а военные порядки не то, что заводские все-таки. Не проявил ли он чрезмерную придирчивость? Не подошел ли к приему готовой продукции формально, без учета особенностей и условий заводского производства? Конечно, ошибки у каждого бывают, а тем более у нового работника. Но почему же Лужко забраковал все валики второго цеха и три четверти первого? Неужели у нас так плохо организовано производство? Этот последний вопрос болезненно уколол Яковлева. Он знал каждого рабочего, каждый станок и был непоколебимо уверен, что в последнее время работа идет нормально, даже хорошо, без срывов и порчи продукции. Мысленно Яковлев вспомнил весь этот минувший год, за который из пустых растерзанных цехов был заново создан большой, самый настоящий завод, вспомнил и подготовку рабочих, — этих пареньков, девчонок, женщин, — и неожиданное раздражение, обида и даже злость охватили его.