Чтение онлайн

– Ты скоро нас будешь учить… тебе, видно, помогает твоя школьная латынь, – смеялся Граначчи.

– Финис! – нарочито мрачным голосом шутил в ответ Микеланджело и, переменяя тон, с лёгкой завистью замечал: – А тебе сегодня маэстро позволил докончить крыло херувима на заднем плане. Счастливец! И сколько красок ты употребил!

Микеланджело говорил незлобиво. Несмотря на разницу лет, Граначчи был добрым товарищем, никогда не чванился, всегда готов был первый восхититься удачным рисунком приятеля. Микеланджело спал рядом с Граначчи и смотрел на него как на своего лучшего друга. Ведь только благодаря ему он попал в это царство художественного хаоса, лежащего где-то близко, совсем рядом с царством искусства, и, если бы кто посмел отозваться без уважения о Гирландайо, оба ученика, как, впрочем, и все остальные, пустили бы в ход свои кулаки, даже рискуя собственной жизнью. Это было в обычаях того времени. Недаром у мастерских художников нередко возникали драки учеников, доказывавших превосходство хозяев, и драки эти иногда сопровождались серьёзными увечьями.

Микеланджело было уже почти четырнадцать лет, когда Гирландайо получил заказ заменить попортившуюся от сырости живопись в церкви Санта-Мария-Новелла. Вместе с другими учениками он взял себе в помощники и Микеланджело. В церкви на поставленных лесах мигом закипела работа. Художник и старшие ученики поднимались на гнущиеся подмостки, покрывали свод и стены свежей штукатуркой и в самых неудобных позах работали кистями. Младшие ученики карабкались по перекладинам, подавая краски и кисти. Микеланджело во время передышки набросал на листе бумаги одну оригинальную сцену.

Спускаясь вниз, Гирландайо услышал оживлённые голоса учеников.

– О чём вы тут? Что надо сдвинуть влево? Кого ещё недостаёт на фреске? Уж не хочет ли кто из вас приписать ещё одну святую? Что вы там ещё надумали, плуты этакие?

И, раздвинув группу мальчиков, он увидел в центре Микеланджело с углём.

– Это что такое? – изумлённо проговорил художник.

Разглядев рисунок и узнав самого себя среди своих помощников, изображённых в самых забавных позах, он мгновенно оценил верность перспективы, композицию и, взглянув на ученика с истёртым углём в руках, издал только один характерный выразительный звук:

– А-а-а… – И потом со вздохом не то грусти, не то переполненного сердца: – Так-то ты… вот как…

Граначчи, увидев себя помещённым на рисунке внизу подмостков, хохотал, опустившись на корточки и держась за живот:

– Ну и удружил! Не забыл даже заплату на моей куртке.

Микеланджело тайком продолжал заниматься самостоятельно. Его не удовлетворяла чёрная работа в церкви, незначительные детали, которые выпадали на его долю в работе учителя. В свободное время он втихомолку делал копии с картин и гравюр, найденных в мастерской. Посетив как-то вместе с отцом виллу в Сеттиньяно, где родился, он нарисовал углём на стене тритона, который сохранился там до сих пор. Он стал рисовать то, что видел, и раз поразил учителя, когда в его отсутствие изобразил с натуры помост с работающими за столами товарищами. Удивила его новая манера ученика. Изумляло Гирландайо в этой новой манере чувство изящного, присущее Микеланджело и с каждым днём развивавшееся. Особенно ясно это проявилось в одном рисунке этого юноши, увлёкшегося немецкой гравюрой современного ему гравёра Мартина Шонгауэра. Она изображала святого Антония, терзаемого дьяволами. Микеланджело сделал с неё рисунок пером в своеобразной, дотоле неизвестной манере и раскрасил, а натурой для духов взял рыб с пёстро раскрашенной чешуёю, принимавших в его трактовке причудливо-страшное выражение.

Микеланджело перед началом своей работы стал особенно молчалив и пользовался каждым случаем, чтобы уйти, хотя бы ненадолго, из мастерской. Никто не подозревал, что он разыскивает животных, чтобы изучить в натуре, как выражают они свою ярость, смотрел, как дерутся собаки и петухи, как кошка терзает мышь, чтобы потом как можно выразительнее передать ярость демонов. Он стал тайком ходить на рынок, в мясные и рыбные лавки. Здесь он внимательно разглядывал птиц со всевозможными формами хвостов и разнообразным оперением, рыб, толстых и продолговатых, похожих на змей, цвет их плавников и чешуи; осматривал животных, их острые зубы и могучие челюсти, их когти и щетину… Впервые он сознательно изучал богатство форм и красок, великое разнообразие природы, чтобы изобразить её потом на полотне.

Наконец он мог приняться за работу. Казалось, всё, что могло существовать в природе безобразного и ужасного, – всё воплотили в себе эти демоны-мучители. То, что создал четырнадцатилетний мальчик, нельзя было, в сущности, назвать копией, так много нового внёс Микеланджело в свою работу.

Когда рисунок был готов, он не мог, да, пожалуй, и не хотел скрыть его от учителя. Гирландайо, пылкий, как большинство итальянцев, не мог побороть в себе чувство зависти и, взволнованный, ошеломлённый, закричал:

– Чему тебе учиться у меня?

И, опустив голову, прошептал:

– Немного пройдёт времени, и он заткнёт за пояс всех нас…

С этого дня в сердце Гирландайо зародилось враждебное чувство к ученику. Незаметно для себя он стал стушёвывать Микеланджело, как будто не замечая его, сделался желчен, раздражителен, придирчив, поминутно кричал на своего молчаливого ученика, всегда был им недоволен. Жизнь в мастерской стала для Микеланджело невыносима. Но до окончания контракта оставалось ещё два года с лишком.

Обида заставляла его уходить от товарищей, замыкаться в непроницаемую скорлупу.

Раз как-то он привёл учителя в особенную ярость, когда тот, задав Микеланджело скопировать свой рисунок, принял превосходно выполненную копию за оригинал.

– Вы ошиблись, маэстро, – сказал спокойно Микеланджело, хотя сердце как безумное заколотилось в его груди: – Вот ваш рисунок, а это только моя копия.

Лицо Гирландайо смертельно побледнело, и, задыхаясь, он прохрипел, скомкав свой рисунок:

– А, уходи! Уходи сейчас же с глаз моих долой!

Микеланджело стремительно выбежал из мастерской.

Стало ясно, что оставаться дольше учеником Гирландайо невозможно. Ни единым словом не обмолвился он об этом дома – этого не допускали гордость и замкнутость его натуры. Ведь он привык всё переживать в одиночку.

– Ты что это, Микеле, – заявил Граначчи в одно утро, – не то спишь, не то шалишь с доской, как маленький. Давно уж я замечаю, как нехотя ты работаешь. Думаешь, не догадываюсь, в чём дело? Тебя гораздо более привлекает скульптура, чем живопись.

Микеланджело, опустив доску, которую он грунтовал для хозяина, подозрительно посмотрел на товарища: не заметил ли Граначчи, как он часто убегает из мастерской, чтобы взглянуть на работы то у того, то у другого скульптора, или подолгу стоит перед фасадом церкви Орсанмикеле, украшенным статуями работы Донателло [3] .

– Попал в точку? – лукаво прищурился Граначчи. – Да я говорю из дружбы. Я тут придумал одну штуку…

И вдруг неожиданно:

– А знаешь, мне и самому надоело до смерти болтаться здесь, у нашего хозяина. Немногому у него научишься; пожалуй, есть места получше. Да вот что, завтра праздник. Не хочешь ли пойти в Кареджи?

– В Кареджи? К самому Лоренцо Медичи?

– Ну да. Завтра там праздник. Вот, я думаю, будет великолепие! Давай заберёмся туда пораньше.

И он начал расписывать хмурому товарищу все соблазны Кареджи, этой знаменитой виллы некоронованного повелителя Флоренции, загородного дворца, прославленного во всех итальянских землях сказочно богатым собранием сокровищ искусств, настоящего музея:

– Скажи, где найдёшь ты такое собрание великих художников и учёных? Где найдёшь такое множество замечательных памятников искусства? На празднике будет и скульптор, досточтимый мессэр Бертольдо ди Джованни из школы, устроенной Медичи в садах при монастыре Сан-Марко. Признайся, хотелось бы тебе туда попасть? Понятно, хотелось бы – недаром ты ходишь вокруг мастерских соседних скульпторов. Да кто из них сравнится с этим славным учеником великого Донателло! По правде сказать, я готов безропотно выносить колотушки маэстро Бертольдо, только б не киснуть среди этого хлама, «чего изволите», всего понемногу, и растирать краски, отчего скоро будут мозоли на руках. А ты?