Чтение онлайн

Наш возница оказался очень разговорчивым товарищем, и практически весь пройденный за это время путь он своего рта не закрывал. Меня такое положение сильно поначалу раздражало, но я потом привык. А вот моя спутница, как раз напротив, задавая стручку с золотыми часами «Omega» различного рода вопросы, активно поддерживала с ним беседу:

– …да, забавный ты мужичек. Ну, хорошо, а звать-то тебя как?

– Меня-то? Хароном кличут.

– Как? Хароном? А почему Хароном? – удивилась вдова.

– А это персонаж из древнегреческой мифологии, – лениво встряв в содержательную беседу моих разговорчивых спутников, ненавязчиво блеснул я своей позавчерашней эрудицией. – Перевозил через реку Забвения в долину смерти до тошноты надоевших богам человеков. Весьма символично, между прочим.

– Во-во, – активно поддерживал меня старичок, – в самую точку, как говорят. Так оно и было.

А вообще-то сызмальства Карпом зовут. Карп Тимофеевич я. Ну, а сельчане все Харон да Харон… Харон да Харон… Ну, думаю, шалавы, раз так – так и нате вам! Взял да и принял язычество. Как официальную, значит, религию. Что я им, понимаешь ли, клоун какой-нибудь, что ли? Вот уж вы тогда, красавицы языкастые, и получайте по полной со всеми хвостами.

Мы переглянулись с Людмилой Георгиевной, но улыбаться у нас уже, видимо, не было сил. Оба устали, и клонило ко сну. Уж меня так, во всяком случае, точно.

– Скажи мне, милейший Карп Тимофеевич, – зевнув, что называется, от души, спросил я Харона, – а долго еще?

– Да что тебе, барин, ответить? Быстрее не будет. Уж так у нас заведено. Сейчас, к примеру, вон из-за того холма красные повыскакивают. Нынче их очередь. Шашками начнут махать, слова всякие неприличные про революцию горланить.

– Постой, родимый. Ты что бредишь? Какие, к черту, красные? – глядя в походное зеркальце и поправляя волосы на голове, между делом спросила Харона Людмила Георгиевна, но вот мою сонливость почему-то как рукой сняло. – Откуда здесь красные? Ты бы еще вспомнил, родимый, про восстание Ивана Болотникова, – спрятав зеркальце в карман рюкзака, иронично добавила вдова.

– Ну говорю же: вон из-за того холма… – Харон обернулся и, вероятно узрев резкую перемену на моем, всему миру открытом лице, попытался меня успокоить. – Да ты не бойся, барин. Это они все поначалу дюже грозные, а дашь им пару очередей, так сразу врассыпную. Потом, правду сказать, с версту за телегой плетутся, тихие да мирные. Идут, понимаешь ли, плачут и все просят, чтобы там какого-то их вождя наконец в землю закопали. И лошади-то ихние ведь тоже с ними плачут. Вот, подишь ты… Кстати, барин, там за тобой калашников должон лежать, так ты уж, будь любезен, подай-ка мне его. Так, на всякий там разный случай.

Повернув голову, я увидел за своей спиной торчащее дуло автомата, застенчиво выглядывавшее из-под плотно утрамбованной соломы. И как же я мог его не заметить, когда садился в телегу? Ну, судя по всему, усталость. Однако вот что странно: учитывая мою патологическую трусость и невероятную осторожность, я почему-то, словно под гипнозом, совершенно спокойно и безбоязненно исполнил просьбу старика.

Получив из моих рук автомат Калашникова, Карп Тимофеевич привычным движением руки передернул затвор, положив затем нешуточную игрушечку рядом с собой.

– Скажу тебе, барин, честно: жаль мне их, горемычных. До сей поры маета у них от энтовой их революции. Покоя себе никак не найдут. Что белые, что красные, что зеленые – один черт. Все одинаковые. Сначала у них лозунги, потом «жрать давай», «скидавай сапоги», а потом все одно – плачут как дети. А белые… так те туды же. Как и красные, тоже просят ихнего вождя опять же закопать… Ну, тот, что с красными, значит, якшался. Слушай, видать большая сволочь был, что насолил и тем и этим. Ты хоть знаешь про кого они? А, барин?

– Да, догадываюсь, Карп Тимофеевич, – ответил я, не переставая бросать тревожные взгляды на холм, где, по словам Харона, с минуты на минуту должны были появиться красные с шашками наголо.

До чего же странно и сложно устроена наша гомосапиеновская психика. Главное, как я теперь понимаю, это подготовленность. Правильно и грамотно поданная источником информация. Когда на указанном Хароном холме появились с два десятка нестираных и нестриженых, злобных и голодных буденновцев, лично я не удивился ни на йоту. Да и моя обворожительная спутница, внимательно слушавшая наш разговор с Карпом Тимофеевичем, также не выказала на своем красивом лице ни тени удивления.

Злобные красные расположились цепью на холме и, как пророчески предсказывал Харон, гарцевали с вынутым из ножен колюще-режуще-рубящим оружием.

– Да здравствует мировая революция! – хрипло пискнул самый неприметный из буденновцев, с лицом серым и потускневшим не то от туберкулеза, не то по причине больной печени. Вероятно, командир. – Да здравствует интернационал! Смерть белым гадам! Гроб мировой буржуазии!

Выпалив, как показалось поначалу, все разом, командир замолчал, а Карп Тимофеевич, честь ему и хвала, остановив телегу, неторопливо взял в руки автомат.

– Жрать давай! Скидавай сапоги, сволочь! вытравим всю падаль из России! Будем вешать на столбах! – доносилось с холма с характерным покашливанием.

– Ну, это уже слишком. Не по-доброму, – укоризненно покачав головой, произнес Тимофеевич. – Братцы, – крикнул он буденновцам, – головки-то пригните. На всякий там разный случай.

Сказав это, забавный мужичок шмальнул поверх голов горемычных две длинные очереди, после чего, как и ожидалось, красноармейцев будто ветром сдуло.

– На вот, возьми, – сказал он мне, протягивая автомат. – Уже не надобен. Ты, главное, это… когда за нами поплетутся, им ничаво не отвечай. Иначе не отвяжутся.

Подобное шествие походило на похоронную процессию. Два десятка человек (или кто там они есть в их нынешнем состоянии) со скорбными лицами тащились за телегой Харона, не говоря ни слова. Вглядываясь в их глаза, не то стеклянные и безжизненные, не то бездонные, несущие в себе столетие, я понимал, что, дай им волю – и от твоей заблудшей сущности в мгновение ока не останется следов. Нельзя, наверное, переходить ту грань, что отделяет нас, живущих в этом мире, от них… вот именно от этих, до сей поры не знавших покаяния. Не ведавших ни Бога, ни любви, ни истины, ни радости, ни доброты.

И все ж один меня поймал. Он первым начал плакать. И я, дурак, тогда его спросил:

– Зачем? Зачем ты плачешь? Ведь все для вас давно уж в прошлом.

И тут, как вихрь, как ураган, как буря, началось! В меня врывалась каждая из двух десятков душ, мою же собственную разрывая в клочья и пожирая, как варан заглатывает пойманную жертву. Я еще видел их глаза и рты. Я видел эти челюсти в движении, где каждый мне пытался донести какую-то свою кошмарную, неведомую смертному любовь… Любовь, иль боль, иль грех, иль страх, иль покаяние!.. Не знаю!