Чтение онлайн

А потом Бес просто встает и, не обращая на меня никакого внимания, вываливает еду на пол у подножия кровати, бросая сверху лапши и саму коробку.

Уже через мгновение он по новой нависает надо мной, вынуждая сердце разбиться о непроглядную тьму его глаз.

Похититель молча хватает меня за руки, поднимает наручники, но тут же останавливается, сосредоточенно разглядывая гематомы и следы от железных оков вокруг моих запястий, и свежею ранку на косточке.

Смотрит секунду, две, три, кажется, даже слышу, как скрепят его зубы, а дыхание жаром валит из носа, прежде чем он отбрасывает наручники и отпускает меня, оставляя колючие обручи от прикосновений жестоких пальцев.

Слишком поздно я понимаю, что он уйдет, а я опять буду задыхаться в одиночестве, ни на шаг не приблизившись к возможности выйти за пределы темницы. Поэтому даже не понимаю, как подрываюсь с кровати и пускаюсь следом, успев зацепиться за край мужского пальто, но тут же падаю, теряя с губ молящий крик, тонущий в болезненном стоне:

– Пожалуйста, остановись… Можно мне хотя бы помыться?

С минуту спина, напоминающая суровую скалу, стоит неподвижно, а потом двигается с места, унося с собой мятный запах мучителя и крошечную надежду на то, что моя просьба смогла доползти до его сердца.

Оно ведь должно быть у каждого человека, верно?

МИША

Вылетаю во двор и резко останавливаюсь, быстрыми движениями прикуривая сигарету. Затем достаю телефон, чтобы отправить сообщение Мирзоеву, парню, которому приказал следить за Стрекозой и кормить ее в мое отсутствие. Пусть отведет девчонку в душ. Никто не посмеет ему помешать, потому что теперь каждый кусок дерьма в штабе знает – она неприкосновенна.

Треклятая девчонка!

Она не заслуживала и крошки хлеба за такую дерзость, хотя я солгу, если не скажу, что вместо палок в ее рту мне виделась более полезная вещь. Чертовка определенно нарывалась на мой член. Уверен, сделай я подобное, Ягумнов сломался бы пополам, выпустив наружу кровавые позвонки.

Вот только какого хера я не выполняю и трети того, что планировал изначально? Почему позволяю дерзить? Кусаться? Почему только за это не свернул малолетке хрупкую шею? Не хочется, сам не знаю, почему, а самое главное, не понимаю, что вообще мне надо от нее. Но точно не лишить жизни. Пока нет.

А ведь я уже должен был сломать девчонку, заставить Ягумнова выть от беспомощности, боли, которую ничем не выдрать из груди. Так же как выл я сам, находясь в клетке, когда узнал о смерти матери и не имел возможности попрощаться с ней, потому что, блядь, погибал в каменных джунглях колонии строго режима. Из-за гребаных братьев.

Раненый волк среди шакалов, дважды находившийся на грани жизни и смерти, волк, ждавший обещанной свободы, в итоге под пылью многолетнего обмана превратившийся в такого же шакала, которые меня окружали.

Выживал, как зверь среди зверья. Дикого. Безумного и безжалостного. Пятнадцать лет гнил в месте, где никому не известно о человечности и доброте. Там эти понятия звучали как пустой звук, раздражая душу каждого обманутого шакала. Месть. Единственное, чем мы кормили своих внутренних демонов.

Месть, единственное, что имело для меня смысл и давало стимул жить.

Так о какой человечности идет речь? И какого черта, пусть даже мысленно, я произношу это слово? Во мне нет места для подобного дерьма.

Тогда, блядь, почему эта избалованная девица до сих пор даже и не подозревает, что я намеревался сделать с ней? Твою мать, каждый раз она останавливает меня, посылая своими глазами разряд молний прямо мне в грудь, маленький громовержец.

Знаю, что пожалею о собственном попустительстве, и, возможно, очень скоро, ведь даже закованной в наручники, грязной, в поношенной одежде, ей удается смотреть на меня с вызовом, словно она гребаная королева.

Скорее всего, она сама не осознавала этого, потому что ее буквально колотило от эмоций. Кажется, вот она, со слезами на глазах трясется в моей руке от страха и непомерного ужаса, но сколько бы я не пытался, просто-напросто не мог получить от этого удовольствие, которого желал и должен был испытывать. Потому что в то же время я видел в этих же глазах мужество и решительность. Ведьма всегда смотрит мне прямо в лицо. Что пытается разглядеть в нем? Или может достучаться до меня? Зря тратит время. Отпускать я ее точно не собираюсь. А наказать всегда успею.

Такими темпами долго ждать не придется, доведет, и заставлю по-плебейски опускать голову вниз, как только учует мой запах. Вот только пока ее поведение абсолютно не соответствует поведению классической жертвы. Пленницы. Запуганной вещи. Неужели мало этой мажорке, привыкшей к тепличным условиям, уже созданных мною жестких мер? А еще эти огромные глазища, их цвет продирал слой за слоем моей мертвой души. И всякий раз, когда я находился близко к девчонке, всегда видел в них малейшие волны ярости и ненависти, отчаяния и боли, безразличия и принятия. И каждая проклятая эмоция обладает своим цветом.

Ярость пылает злыми зелеными языками, отчаяние – золотым песком боли, а безразличие – зеркалит серым аквамарином.

Блядь, целый калейдоскоп.

Кажется, до встречи с ней мои глаза были блеклыми, зато ее в действительности напоминают редкий дар природы.

Стрекоза.

Первое, что слетело с моего языка при виде них. Сам не знаю, зачем дал ей это прозвище, ни к чему это. Но слишком быстро эта девушка становится моей вредной привычкой. А с такими, как известно, одни проблемы.

Вот и я не смог от нее отмахнуться.

Слишком долго отказывал себе в этом. Слишком долго жрал как падальщик, снующий вокруг мусора. А сейчас в моей пасти самый что ни на есть элитный кусок мяса. А если он еще и с кровью, это будет вдвойне приятней для моего затравленного зверя.

Поэтому, когда Кабаев предложил раздеть девчонку, чтобы повеселиться и снять видео для будущего зрителя, я отказал. Не хотел делиться с кем-то своим лакомым куском. Уже на каком-то инстинктивном уровне я по-своему защищал ее, и пусть меня это чертовски злило, я не мог ничего с этим поделать.

От одной только мысли, что ее тело облизывала бы ни одна пара глаз, меня разрывало от ярости. Лихорадило так, что становилось душно. Тошно от самого себя. Мерзко от желания, которое было совсем неуместным. Однако это ни на унцию не приглушало порыва убить того, кто тронет ее. Своих. Чужих. Любого. Она моя. И только я буду ее палачом. Потом разберусь зачем и куда, главное, дать понять ублюдкам, что это моя работа. Целый месяц я рисковал шкурой и выслеживал ее. Достал то, что не готов делить ни с кем-либо. А Кабаеву и так привалило с того, что я перехватил ни одну поставку оружия Тихого.