Враги Господа нашего
Шрифт:
А рядом – сербы. Никак не желающие признать господство Вены, что выливалось в террористические акты с одной стороны и карательные предприятия с другой. Убийцы, никуда не выходящие без револьвера, по воспоминаниям, белградские парки в начале двадцатого века просто сотрясались от стрельбы, стреляли от стариков и до самых юных подростков. Власть в Сербии фактически держала террористическая организация «Черная рука» – едва ли не первое именно террористическое объединение в Европе. А ведь конфликт сербов и хорватов был очень острым, именно потому что народы были родные – предательство, переход в другую веру родного всегда воспринимается намного болезненнее, чем чужого. И что прикажете делать хорватам? Тем более что и границы нет, и нападения каждый день (а в Сербию все те годы едва ли не все преступники Европы прибывали).
Так что доктор Анте Павелич, неплохой, по воспоминаниям современников, юрист, был вовсе не тираном, не маньяком, не убийцей. Он просто сделал то, чего и хотели хорваты, чего хотело большинство хорватов – раз и навсегда решить вопрос с непокорными и опасными сербами у себя под боком. Совсем не просто так именем доктора Павелича называлась в Аграме и одна из основных улиц, и стадион, и совсем не просто так подростки гордились форменными нарукавными нашивками усташей. Теми самыми, которые они надели на встречу с Папой – Папа в этом городе был не менее знаменит, чем доктор Павелич…
Для того чтобы предоставить Папе возможность выступить перед горожанами, сначала планировали использовать стадион имени Павелича, он после реконструкции вмещал шестьдесят тысяч посетителей. Но оказалось, что и этого мало – и встречу перенесли на Аграмский ипподром, где для встречи сколотили высокую сцену. Но и тут мест было мало, счастливчики в первых рядах едва держались, потому что толпа напирала и напирала. Другим счастливчикам удалось занять места на многоэтажках неподалеку, на крышах, на верхних этажах – места на балконе продавали по пять тысяч крон. Кто-то уже сорвался с крыши, но на это никто не обращал внимания. Бронированную машину Папы едва не перевернули на подъезде к стадиону, потом какое-то время ее буквально несли на руках. Весь город был украшен белым и светло-желтым, в воздухе плыли вырвавшиеся из рук шары этих цветов. Этими же цветами была оборудована и трибуна, на ней возвели большую кафедру с прозрачным пуленепробиваемым стеклом, скрывавшим Папу целиком. Появление папы на трибуне встретили восторженным ревом, не смолкавшим, наверное, минут двадцать, в воздух полетели шары. Но теперь никто не кричал, мертвая тишина стояла над стадионом. Папу слушали в напряженной тишине…
…Здесь и сейчас я обращаюсь к обоим вашим народам, сербскому и хорватскому! Я говорю вам – покайтесь, и вам будет даровано прощение, ибо Господь милосерден! Я говорю вам – протяните друг другу руки, и пусть в них не будет ни камня, ни ножа, ни пистолета, ведь все вы братья, братья во Христе! Здесь и сейчас, в скорбный день Видовдана я говорю вам – простите друг друга, не держите в душе зла, ибо…
Видимо, для кого-то из радикалов, стоящих неподалеку от трибуны, упоминание дня Святого Витта, любимого праздника сербских националистов, да еще в таком контексте стало последней каплей – в трибуну полетел башмак. Никто просто не взял ни камней, ни арматуры – и в бессильной злобе он кинул в Папу, которого счел предателем, свой башмак. И сделал это зря – ни полиция, ни кто-либо другой не успели. Заячий вскрик – и усташ исчез во вспухшем и моментально успокоившемся людском водовороте.
Папа же сделал и вовсе немыслимое. Микрофон был радиофицированным, без провода, просто он стоял на подставке, чтобы было удобно произносить речь. Удивительно резким для его возраста, решительным движением Папа выхватил микрофон, сделал несколько шагов и вышел из-под защиты бронированного стекла, встав на краю трибуны.
Вот я! Если кто-то хочет стрелять – стреляйте! Если кто-то хочет убить – убейте! Убейте же меня, если кому-то еще не надоело лить кровь! Вот он я – перед вами! Я здесь!
Толпа молчала.
А если нет – то простите! Каждый из вас – простите брата своего! И живите в мире!
Все ожидали беспорядков. Взмыленный, как ипподромная скаковая лошадь, начальник местной полиции Гарич разговаривал по телефону с Веной, то и дело переходя на крик: только что он отдал приказ надежным граничарским полкам, в мирное время находящимся в ведении МВД, начать движение к столице. В пригороде Аграма Лучко к выходу готовились резервные взводы антитеррористической группы «Лучко», одной из лучших на всем европейском континенте. Все те, кто обеспечивал безопасность мероприятия, с ужасом понимали, что если толпа тронется – а для этого достаточно даже одного провокатора, – то ее не остановит ничего. Ибо на стадионе и в окрестностях было не меньше трехсот тысяч человек – это только то, что у самого стадиона. А потом взорвется весь город.
Но люди не дрались. Люди не били друг друга. Люди просто молчали.
Было ли им стыдно? Никто не скажет. Но факт оставался фактом – ни один не ударил другого, ни один больше ничего не бросил, ни один ничего не сказал и ни к чему не призвал. Все просто молчали…
Папа-мобиль – белый, высокий бронированный внедорожник «Штайр Даймлер Пух» – стоял у самой трибуны. Под гробовое молчание Папа сел в машину, машина медленно тронулась, и люди дали ей дорогу. Папа сидел в машине – и ни одно яйцо, помидор, ни один камень не полетели в бронированный прозрачный кокон, окружающий Папу.
Поняв, что по крайней мере сейчас пронесло, сопровождающие Папу лица начали спешно рассаживаться по машинам. За папа-мобилем – плавно тронулся «Хорьх» с архиепископским гербом на дверце – служебная машина примаса Хорватии, доктора Котанича. Полковник Гарич сел в свой служебный «Штайр», ехать было практически невозможно – люди, люди. Водитель потянулся к небольшой чужеродной коробке на приборной панели – она включала крякалку с резким, неприятным звуком и проблесковые огни под решеткой радиатора, но полковник ударил водителя по руке, злобно обругал его. Дело в том, что водитель был совсем молодым, сын какого-то дальнего родственника, и он не видел беспорядков, настоящих беспорядков. А вот полковник Гарич их видел. И знал, что не вовремя включенной сирены может быть достаточно, чтобы все взорвалось. Машину перевернут, подожгут – и хорошо, если не доберутся до них, и они задохнутся от дыма в машине. А если доберутся – толпа разорвет их на куски. И пойдет громить дальше…
Сам полковник собирался сразу, как это только станет возможным, ехать в старую аграмскую тюрьму. Это здание может выдержать любую осаду, и только за ее стенами он будет спокоен.
Они прошли самое месиво, тащась со скоростью пешехода. Дальше стало полегче: бело-черные полицейские машины, отблески мигалок и отключенные сирены, полицейские, сдерживающие толпу с бело-желтыми флагами. Как потом оказалось, в самый разгар речи отключилась трансляция через городскую систему оповещения, и люди просто ничего не слышали. Может, случайно. А может, и нет…
Полковник набрал номер городского головы, доктора Невзнича. Тот сильно болел, не смог прийти – врачи категорически запретили.
– Господин Невзнич… – заговорил полковник, как только соединили.
– Я все слышал… – раздался хрипловатый, с присвистом голос городского головы, он курил по две пачки в день и оттого болел. – Громят?
– Нет, никак нет.
– Плохо…
– Что, простите? – не понял полковник.