Времена не выбирают
Шрифт:
– Ахалан бикун, [75] Эма.
– И тебе шалом, [76] Решад.
– Как поживает твоя семья? Все ли благополучно?
– Спасибо. У них все в порядке. Вчера получил от мамы письмо. Она пишет, что все здоровы. Отец работает. Саша заканчивает Технион. Будет работать у отца на моторном. А как твои, Решад? Все ли здоровы? Как Надия? Как Йилмаз?
– Божьим промыслом. Все здоровы. Йилмаз пошел в армию, но, думаю, все закончится быстрее, чем их пошлют на фронт.
75
Здравствуй, привет (араб.).
76
Здравствуй (ивр.).
– Дай бог.
– О чем ты хотел говорить?
– Ты становишься похож на еврея: сразу за дело.
– Такая у меня служба, Эма. Слушаю тебя.
– Мне нужна помощь, Решад.
– Чем я могу помочь, брат?
– Эта девушка… летчица, которую я сбил…
– Кысбалах! [77] Эта шармута [78] убила моего брата!
– Она убила его в честном бою, Решад. Как воин воина. Она и меня сбила, если ты забыл.
– Не забыл. Прости, брат. Я злюсь не на нее.
77
Твою мать! (араб.)
78
Б…дь (араб.).
– А на кого?
– На себя!
– ???
– Я бессилен помочь, Эма. Селим-паша хочет ее, и он ее получит. Кисмет.
– Что значит «хочет»? Мы в каком веке живем? Она же военнопленная!
– Она никто! Она пыль под ногами правоверных. Она… Селим-паша генерал и родич визиря!
– И контрразведка не хочет вмешиваться…
– Он не шпион и не предатель. Он командующий округом. И… Эма, ты же уже не мальчик с Адара! Селим-паша турок. Понимаешь? Он турок из знатной семьи, а ты еврей, а я – араб, да еще и немусульманин к тому же. А она… она просто красивая баба, за которой нет семьи. Ты понял меня?
Он замолчал, поднял свой стакан с неразбавленным ракы, посмотрел на него, как бы сомневаясь, и выпил водку залпом. Одним сильным глотком. Затем вынул из пачки папиросу и закурил. Моня сидел молча, рассматривая Решада, понимая всю правоту друга, но не в силах смириться с таким положением дел. Он смотрел на Решада, а видел лицо русской летчицы и понимал, знал наверняка, что это еще не конец. Чувствовал, как поднимается в нем решимость сделать что-нибудь такое, после чего возврата к прежней жизни не будет, и знал, что сделает это, что бы это ни было и чем бы ему ни угрожало. Знал, что сделает все ради этой женщины, которая убила брата его друга, чуть не убила его самого и едва не была убита им. Вот только там была война, а здесь была подлость.
– Что для тебя эта женщина? – нарушил молчание Решад.
– Дело не в женщине…
– Гей ин тохас, [79] Эма!
– Хорошо. Это дело чести!
– Честь – это хорошо, но ты врешь. Только не знаю, кому ты врешь, Эма, мне или себе?
Решад замолчал. И Зильбер тоже молчал. Ему нечего было сказать. Решад был прав. Между тем Решад докурил свою папиросу, затушил ее и негромко сказал:
– Если об этой женщине узнает пресса… не наша… Ты понял? Не наша. Ты помнишь Вайса?
79
Иди в задницу (идиш).
– Какого Вайса?
– Моше Вайса. Он учился годом позже.
– Вайс… Да. А какое это имеет…
– Майкл Вайс представляет в Иерусалиме Ройтерс…
– Ройтерс… Я понял.
– Эма, Селим-паша не забудет.
– Не забудет.
– Ты перечеркиваешь свою карьеру.
– Элохим гадоль. [80] Спасибо, Решад. Ты мне помог.
Зимой тридцать восьмого она работала на линии Милан-Варшава. Седьмого февраля из-за грозы, разразившейся над горами, ей пришлось сесть в Цюрихе. Погода была скверная, в Цюрихе шел дождь, но ей все равно пришлось садиться, так как выбора уже не оставалось. Впереди по трассе бушевала гроза, аэродромы Швейцарии, Южной Германии и Австрии были закрыты – у них шел снег, а до Милана у нее уже не хватало горючего. Села она нормально, но перспективы были безрадостные. Синоптики на вопросы, когда же откроется маршрут, только пожимали плечами и раздраженно бормотали что-то о фронте циклона. Делать было нечего. Сидеть в аэропорту – бессмысленно, и от нечего делать она отправилась в клуб летчиков на Ваффенплатцштрассе. В клубе было тепло, накурено и шумно. И вот среди этого шума, состоящего из смеха, звона бокалов, многоголосого и многоязыкого говора, она и услышала имя человека, с которым хотела встретиться уже давно, с тех самых пор, как военный автомобиль доставил ее к воротам русского посольства в Стамбуле и двое молчаливых людей в гражданской одежде передали ее под расписку консулу Российской империи.
80
Бог велик (ивр.).
– Herr Weiss?
– Ja. С кем имею счастье познакомиться?
– Я… Меня зовут Клавдия. Неверова.
– О!!! Клаудиа! Вот так встреча! Я вас помню! Этот репортаж стоил мне аккредитации в Иерусалиме!
– Сожалею…
– Что вы, Клаудиа! Какие сожаления? Все вышло к лучшему. Мое начальство, в Ройтерс, сочло, что, как у вас говорят, «овчинка стоит выделки».
– Ну если так… В любом случае, я хотела вас поблагодарить. Я оказалась… скажем, в затруднительном положении.
– Да уж. Представляю!
– Не представляете, Майкл. Но это и неважно. Спасибо!
– Не за что! Впрочем, «долг платежом красен». Ведь так у вас тоже говорят?
– Говорят… А что вы имеете в виду под платежом?
– О! Совсем не то, о чем вы подумали! Хотя, видит бог, вы такая красавица, что я бы… Нет, нет! Не волнуйтесь. У меня есть подруга, которая не спускает с меня глаз. Даже сейчас. Увы…
– Тогда…
– Всего лишь рассказ. Рассказ о войне из первых уст. Ваших уст, Клаудиа. Война в воздухе… Где вы летали, Клаудиа?
– На континенте и над островами.
– Вот и прекрасно. Из этого выйдет замечательный очерк.
– Даже не знаю, интересно ли это хоть кому-нибудь.
– Зато я знаю. Вы смогли бы уделить мне пару часов вашего драгоценного времени?
– Сейчас да, а завтра… зависит от погоды.
– Значит, сегодня.
– Вы очень целеустремленный человек, господин Вайс.
– Майкл.
– Что?
– Майкл. Просто Майкл, и ведь вы уже так ко мне обращались… Так что – просто Майкл, и давайте сядем куда-нибудь. Ну вот хоть сюда. Здесь нам будет удобно.
– Майкл.
– Да?
– Один вопрос. Откуда вы узнали?
– Что будете пить, Клаудиа? Что узнал?
– Бренди. Обо мне.
– Два бренди. О вас? Мне позвонил Зильбер.
– А кто такой Зильбер?
– Ну, мы учились вместе. В школе… только я младше на год, но, знаете, как бывает? Встречались, были знакомы, вот он и позвонил.
– А он? Он откуда узнал?
– Ну, Клаудиа! Как же ему было не знать, если он вас и сбил? Постойте! Вы хотите сказать…
– Сбил? Он? Так это был Янычар?!
– Простите, Клаудиа, но я вас не совсем понимаю. О каком янычаре вы говорите?
– О том, который меня сбил. У него на фюзеляже были нарисованы ятаганы. Скрещенные ятаганы.
– И?
– Я встречалась с ним несколько раз. В воздухе. Запомнила. Ну и прозвала Янычаром.
– Вот оно что! Интересно. Живые детали всегда интереснее сводок. Вы не будете возражать, если я это запишу? Нет? Спасибо. Память – плохой помощник. Даже моя.
– Записывайте. Он ведь невысокий, да? Я Зильбера имею в виду. Невысокий, плотный такой, широкий? Темный блондин, но смуглый. А глаза…