Чтение онлайн

И делать ведь ничего не надо. Сказать всего лишь один разок одно-единственное слово.

Но почему-то это слово ни за что не ложилось на язык.

— Хотел… — наконец, проговорил он, — бы.

На мгновение Бохай просиял, а потом внимательно присмотрелся к Ксингу и почти незаметно качнул головой. Он вновь окинул Ксинга взглядом — словно встретив того впервые.

— Бы, — повторил Бохай. — Бы.

Ксинг не мог понять, что с ним не так. Почему даже попытка открыть рот наполняет сердце холодной пустотой? Почему при этом неизменно возникает чувство мрачной неотвратимости, совершения чего-то окончательного и непоправимого?

Будь здесь враг, пусть даже тысяча врагов, Ксинг знал бы, что делать. Он бросился бы в сражение, может быть, отчаянно атаковал, а быть может, и отступил бы — ведь в бою у него никогда не бывало такого непонимания, таких мук принятия решений. Были лишь враги — звери, рыбы или люди с одной стороны и сам Ксинг с другой. И теперь, казалось бы, тоже всё ясно, бесконечный список сплошных преимуществ против… против горячечных слов обиженного ребёнка, вспомнившего свою предыдущую жизнь.

— Простите, наставник, я сам не знаю, что со мной происходит, — признался Ксинг после тяжёлой затянувшейся паузы. — Но слова словно застревают в горле.

— Бывает, — неожиданно согласился Бохай. — Не скажу, что не ожидал такого ответа.

Ксинг, зажавший в руках чашку чая и уставившийся внутрь, словно пытаясь найти подсказку, поднял голову и выпучил глаза.

— Ну, ну, не удивляйся, — рассмеялся наставник. — Хотя… Знаешь, я смотрю на твою целеустремлённость и постоянно забываю, насколько ты ещё молод.

— Этот недостаток когда-нибудь пройдёт, наставник, — слабо улыбнулся Ксинг.

— Несомненно. Но мы говорим о тебе прямо сейчас. Ты знаешь, почему я взял тебя в ученики?

— Из-за зверей? — выпалил Ксинг, удивляясь и радуясь смене темы. — Когда я принёс зверей, а вы вышли, почувствовав мою ци, вы очень обрадовались. И когда я предложил их всех вам в обмен на ученичество, вы даже не колебались.

— Не совсем, — мотнул головой Бохай. — Звери… Я могу их купить и так. Да, понадобится много денег, нужно будет заплатить не только хорошим охотникам, но и купить талисманы, чтобы мне не привезли груды воняющего гнилого мяса. Но это всего лишь расходы, за которые в итоге платят заказчики. И при этом не надо брать никаких обязательств.

— Вы увидели, какая у меня сильная ци? — выдвинул Ксинг следующее разумное предположение.

— Отчасти. Да, твою ци я увидел, к тому же привезённые звери мне понравились. И я сразу же решил, что согласиться с твоей вопиюще наглой просьбой, даже требованием, всё-таки стоит. Ведь ты ни за что и ни при каких условиях не смог бы подняться выше помощника на кухне, максимум поварёнка.

— Но ведь моя ци…

— Твоя ци была слишком сильна. Настолько, что закрывала тебе дорогу на кухню. Ты просто не смог бы освоить мои кулинарные техники, проведи за учёбой хоть две дюжины лет. У тебя была ци не повара, но воина или кузнеца. И, честно тебе признаюсь, это было гораздо хуже, чем не пробуди ты ци вовсе.

— То есть вы не собирались меня ничему учить? — обиженно спросил Ксинг.

— Почему же? — качнул головой Бохай. — Я собирался крепко придерживаться взятых обязательств. До тех пор, пока не закончились бы привезенные тобой звери, я обучал бы тебя всему, что ты можешь постигнуть.

— Зверей хватило на полгода, даже больше. Почему вы не выгнали меня тогда?

— И снова неверно. Мое обязательство как учителя не было односторонним. Стоило тебе передумать, понять, что кухня — это не твоё, я отпустил бы тебя с лёгким сердцем. Ну а до тех пор ты избавлял меня от необходимости покупать талисманы, чтобы хранить свежими не только твоё зверьё, но и припасы для ресторана.

— Если бы я ушёл, то мог бы всё рассказать! Все ваши секреты! — не сдавался Ксинг.

— Но дело в том, что у меня нет особых секретов. Да, ты мог бы вызнать пару моих личных рецептов, ну и что? Поваром человека на кухне делает не заучивание наизусть списка ингредиентов, а личные навыки и умения, уж кому это и знать, как не тебе?

— Вы сказали «отчасти». А какова вторая часть? Ведь явно же не моё знание редких блюд и умение их правильно есть?

Бохай не выдержал и расхохотался. Он откинулся в кресле и ухватился за живот. И будь это обычный большой поварский живот, жест смотрелся бы гораздо уместней.

— Ты прав. Не оно. Ты действительно знал множество названий прекрасных блюд и мог, насколько это в человеческих силах, правильно описать их вкус. Вот только есть ты не умел. Не больше, чем крестьянин из деревни, из которой, как ты рассказывал, пришёл. Дуохао, или как там её.

— Дуоцзя, — поправил наставника Ксинг всё ещё обиженным тоном.

— Да, да, Дуоцзя. Да, ты знал множество названий и ингредиентов, и я действительно был поражён объемом твоих знаний. Но ты совсем не умел есть. Ты не мог оценить вкус блюда, потому что был не настоящим ценителем еды, а… Прости, Ксинг, ты был помойным ведром, в которое сваливалось всё вместе, чтобы в итоге превратиться в дерьмо.

Ксинг потупил глаза, признавая правоту наставника. Сейчас он с горькой усмешкой оглядывался назад, когда, увидав впервые чиновника Фу, испытал к нему презрение только из-за того, что тот неправильно ест. Ведь он сам, Хань Нао, в прошлой жизни питался ничуть не лучше.

— Теперь же ты знаешь, что как готовка еды, так и её поедание — это настоящее искусство. Каждое блюдо — словно прекрасная картина, свиток с каллиграфией или изящная ваза. И что было бы, используй художник для своего шедевра не чистый холст, расписывай мастер-гончар уже расписанную вазу, а философ — записывай свои изречения поверх нескольких предыдущих?

Да, слова наставника содержали великую мудрость. Если все время есть только вкусное, сменяя один деликатес другим, то вкус притупляется и еда теряет свою прелесть. После слов Бохая на Ксинга снизошло озарение, он осознал, что раньше жрал, как свинья. Только переводил бесценные продукты, вместо того чтобы наслаждаться изысканными блюдами и воздавать должное каждому из них.

Что самое смешное: никто в мире не смог бы выразить словами это откровение лучше, чем он сам, когда-то записавший на свитке в доме Нао: «Умеренность приносит уверенность».

Избыток вкусного уничтожал вкус, как избыток тяжёлой работы у крестьян убивал в них любопытство и стремление развиваться дальше. Тот, кто тяжело трудился и не ел ничего слаще побитой морозом морковки, ни за что бы не смог бы оценить трехслойный сливовый пирог, сжирая его, глотая целиком, не распробовав и десятой доли. Но вот только тот, кто ел такие пироги всё время и для кого они стали слишком привычными, тоже был способен ощутить лишь сотую долю истинного вкуса.

Повару, готовящему шедевр за шедевром, было особенно важно не пресытиться, не потерять ориентиры. Ведь он, постоянно пробуя свои же блюда, в этом случае стал бы их, пусть даже бессознательно, считать не произведениями искусства, а ремесленными поделками, несущими не истинное наслаждение, а набивающими живот. Возможно, его бы продолжали называть поваром, да и он сам бы считал себя таковым. Вот только он перестал бы быть мастером, а превратился в ремесленника. Признаком подобного «повара» и являлся большой живот. И гордость Ханя Нао из прошлой жизни — пухлое тело, лишь показывала, насколько он был далёк от звания ценителя изысканной еды, истинного гурмана.