Чтение онлайн

Вместе с тем следует подчеркнуть, что Рыков явился именно тем политическим деятелем, который воплотил преемственность ленинского руководства правительством. Его отставка в декабре 1930 года с поста председателя Совнаркома СССР приобрела этапное значение. Она обозначила грань между двумя периодами в руководстве высшей исполнительной властью страны первых послеоктябрьских десятилетий: временем Ленина, а также Рыкова, продолжившего ленинскую линию политики правительства, и временем Молотова — Сталина, говоря обобщённо, сталинщины, в иерархии которой преемник Рыкова на посту председателя Совнаркома занял положение «второго лица».

Рыков никогда не был таковым, да и весь дух и стиль ленинского руководства исключал подобное. Зато для самого Алексея Ивановича Ленин являлся «первым лицом». Только оговоримся, не нужно это воспринимать прямолинейно и упрощенно. Выше не раз отмечалось, что Рыков был революционером-ленинцем, представителем ленинской гвардии. Это несомненно. Но всякий раз, употребляя такие понятия, невольно задумываешься: воспринимаются ли они сегодня в их подлинно жизненном значении? Сталинщина не только извратила ленинское учение, но и навязала общественному сознанию искусственный канонический образ его создателя, к сожалению, формализованный и в последующие десятилетия.

Может, об этом лучше сказать не сухим языком историка, а воспользоваться наблюдением художника. Вот мысли, которыми не так давно поделился с читателями старейший писатель и сценарист Евгений Габрилович, кстати, отдавший немало сил созданию киноленинианы: «Существует некий стереотип образа Ленина, который выработался по целому ряду причин, и он абсолютно оформился, абсолютно отделан и искусством и молвой. На самом деле — насколько я могу судить своей слабой проницательностью — это был человек совершенно другой. Как и всякий человек, он был гораздо многообразнее, более противоречив, чем этот канонический образ. Самое скверное, что сделало наше искусство, — это канонизация великих людей, когда убирается самое интересное, удивительное, противоречивое, человечное в них и создается нечто иконообразное» [56] . Немало в этом «преуспели» и историки…

«Потертый костюм, несколько не по росту длинные брюки. Ничего не напоминало бы кумира толпы, простой, любимый и уважаемый так, как, быть может, любили и уважали лишь немногих вождей в истории». Таким увидел Владимира Ильича Джон Рид. Именно таким — простым, любимым и уважаемым — он был скорее всего и для Рыкова как в дореволюционные годы, так и в послеоктябрьское время их едва ли не повседневного общения.

Вместе с тем все это никогда не заслоняло для Алексея Ивановича восприятие Ленина как величайшего революционного стратега. Слово «вождь» будет произнесено после победы пролетарской революции. Но задолго до неё товарищ Алексей уже увидел в Ленине политического лидера, что определило приход молодого революционера в ряды большевиков. В последующие годы борьбы с самодержавием он стал последовательным сторонником ленинского лозунга установления революционно-демократической диктатуры рабочего класса и крестьянства. Некоторые западные историки даже полагают, что Рыков сохранил верность этому лозунгу и в послеоктябрьские годы. С такой точкой зрения трудно согласиться.

Выше, в соответствующих разделах книги, отмечалось, как нелегко и непросто шел Рыков к пониманию возможности победы социалистической революции в России. Активно включившись затем в строительство нового общества, он сразу, с весны 1918 года, и особенно с переходом к нэпу в 1921 году заявил себя в числе тех, кто наиболее полно и активно воспринял разрабатываемую Лениным программу такого строительства. Об этом тоже уже говорилось и нет нужды здесь повторять.

Следует, однако, ещё раз подчеркнуть, что осуществление этой программы Рыков связывал с претворением в жизнь ленинского учения о диктатуре пролетариата. Символична в этом смысле фраза, завершившая заключительное слово к его последнему докладу, который он сделал как глава правительства. «Политика правительства, — заявил он делегатам V съезда Советов СССР (май 1929 года), — является выражением устойчивых, длительных и коренных интересов трудящихся масс, выражением диктатуры пролетариата и его союза с крестьянством».

Повторим сказанное раньше: вряд ли можно признать оправданным замалчивание нашей литературой, исследующей первые советские десятилетия, самого факта наличия диктатуры пролетариата, принципы которой так или иначе определяли тогда общественно-политическую жизнь страны. Вместе с тем нельзя не заметить, что понятия «административно-командная система», «Административная Система» и т. п., возникшие в процессе современного осмысления того, что произошло в стране на рубеже 20—30-х годов и в последующие десятилетия, нередко механически «опрокидываются» в предшествующее, первое десятилетие Советской власти. Это искажает его изучение, придает ему искусственный характер. В свою очередь последнее ведёт к появлению противоречащих правде истории упрощенческих представлений, скажем, о том, что гражданская война началась в 1918 году из-за «командно-административной» политики Советской власти по отношению к крестьянству, а в целом такая политика была якобы присуща ей чуть ли не с первых часов победы Октября.

Подобные подходы невольно уводят от изучения реальной политики того времени, которая была не только декларирована в ленинском учении о диктатуре пролетариата, но и проводилась на деле. Научно-исторический анализ её призван раскрыть экстремальность обстановки эпохи гражданских войн, в которой шло утверждение диктатуры пролетариата, практику этой политической системы в 20-е годы с присущими ей возможностями, издержками и противоречивостью, в том числе и негативными чертами.

Такой анализ имеет существенное значение и для понимания исхода столкновения в первые десять — двенадцать лет Советской власти двух тенденций в партийно-государственном руководстве страной: ленинской демократически-социалистической и противоположной ей — бюрократически-тоталитарной, приведшей в конечном счете к утверждению сталинщины. Эти определения, заимствованные из литературы, возможно, небезупречны и, конечно, как всякие определения, не охватывают всего спектра названных тенденций. Но в данном случае они, если вернуться к приведенному выше перечню первых руководителей Советского государства, позволяют глубже осмыслить принципиальное различие между временем, когда во главе правительства находились Ленин и его преемник Рыков, и временем Молотова — Сталина.

Рыков являлся не просто сторонником, но и одним из активнейших проводников ленинских демократически-социалистических начал развития советского общества. Социально-экономические преобразования в стране он неразрывно связывал с процессом демократизации её жизни, считал, что вне такого процесса социалистическое строительство неосуществимо. Здесь нам видится одна из наиболее существенных характеристик его государственно-политической деятельности.

Подчеркнем, что в этой деятельности Рыков не был, как уже говорилось, «правым» или, тем более, «левым». Штампы, господствующие в нашем политическом словаре, не дают возможность назвать его и «центристом», либо «умеренным» — такие понятия почти неминуемо вызывают (далеко не всегда оправданно) негативные ассоциации. Воспользуемся поэтому иными понятиями, заимствованными из области технических наук. В корабельном деле есть такой термин «остойчивость» — невосприятие судном кренов и дифферентов. Рыков был, образно выражаясь, именно «остойчивым» большевиком, чуждым каких-либо крайностей в революционной деятельности. В сложнейших условиях послеоктябрьской эпохи он, говоря языком механики, стремился обеспечить устойчивость движения новой, советской системы.

Нельзя вместе с тем не видеть, что борьба за такую устойчивость имела для Рыкова драматический характер. В своей государственно-политической деятельности он вместе с рядом других высших руководителей середины и второй половины 20-х годов допускал в силу как объективных причин, так и субъективных просчетов определённые отступления, связанные с ограничением демократических начал советского строя. Однако, будучи прямым в своих суждениях, не боялся прямо и открыто признавать и личную неправоту. Главная из наук, считал Рыков, «которой нужно научиться, это — уметь по- марксистски анализировать жизнь, понимать действительность, предвидеть события и не смущаться сознавать свои ошибки».

«Я один из главных виновников происшедших событий», — заявил руководитель Советского правительства, когда весной 1928 года обнаружились тяжелые последствия введения чрезвычайных мер при попытке ликвидировать хлебозаготовительный кризис. Да, это был серьезнейший политический просчет Рыкова, а также Бухарина и Томского, ряда других высших партийно-государственных руководителей. Но вспомним ещё раз предвидение Дзержинского о человеке в «костюме с красными перьями». Когда Сталин впервые уверенно примерил его: после XIV или XV парстъездов? Об этом можно рассуждать и спорить, но датировка такого события 1928–1929 годами вряд ли вызовет возражения.

… «Как вам рассказать о тогдашней России?» — спрашивал в свое время поэт Николай Асеев, обращаясь не столько к читателям, сколько к себе. Такой вопрос неизбежен и для историка, в том числе пишущего о времени Рыкова. Тем более что время жило не только в его «цветах», о которых говорилось в начале этой книги, но и во всем своем многоцветье, выражающем многообразие, многомерность, многослойность и диалектическую противоречивость единого потока жизни.

Одни и те же дни несли разноречивые события. В последние часы 1925 года, закрывая XIV партсъезд, Рыков уверенно заявил, что страна вступает в эпоху строительства социализма. И в те же часы здесь же, в центре Москвы, змеясь от Арбатской к Пушкинской площади, а затем через Пресню к Ваганьковскому кладбищу, двигалась многотысячная скорбная процессия с гробом Сергея Есенина. Наверное, не один человек повторял тогда и позже его слова: «Я оттого и мучаюсь, что не пойму, куда несёт нас рок событий…»