Я видел сон – как бы оканчивализ ночи в утро перелет.Мой легкий сон крылом покачивал,как реактивный самолет.Он путал карты, перемешивал,но, их мешая вразнобой,реальности не перевешивал,а дополнял ее собой.В конце концов, с чертами вымысласмешав реальности черты,передо мной внезапно выросломерцанье этой черноты.Как бы чертеж земли, погубленнойкакой-то страшною виной,огромной крышкою обугленноймерцал рояль передо мной.Рояль был старый, фирмы Беккера,и клавишей его грядаказалась тонкой кромкой берега,а дальше – черная вода.А берег был забытым кладбищем,как бы окраиной его,и там была под каждым клавишеммогила звука одного.Они давно уже не помнили,что были плотью и душойкакой-то праздничной симфонии,какой-то музыки большой.Они лежали здесь, покойники,отвоевавшие свое,ее солдаты и полковники,и даже маршалы ее.И лишь иной, сожженный заживо,еще с трудом припоминалее последнее адажио,ее трагический финал…Но вот,едва лишь тризну справивший,еще не веря в свой закат,опять рукой коснулся клавишейее безумный музыкант.И поддаваясь искушению,они построились в полки,опять послушные движениюего играющей руки.Забыв, что были уже трупами,под сенью нотного листаони за флейтами и трубамипривычно заняли места.Была безоблачной прелюдия.Сперва трубы гремела медь.Потом пошли греметь орудия,пошли орудия греметь.Потом пошли шеренги ротные,шеренги плотные взводов,линейки взламывая нотные,как проволоку в пять рядов.Потом прорыв они расширили,и пел торжественно металл.Но кое-где уже фальшивили,и кто-то в такт не попадал.Уже все чаще они падали.Уже на всю вторую частьраспространился запах падали,из первой части просочась.И сладко пахло шерстью жженою,когда, тревогой охватив,сквозь часть последнюю, мажорную,пошел трагический мотив.Мотив предчувствия, предвестиятого, что двигалось сюда,как тема смерти и возмездияи тема Страшного суда.Кончалась музыка и корчилась,в конце едва уже звеня.И вскоре там, где она кончилась,лежала черная земля.И я не знал ее названия –что за земля, что за страна.То, может быть, была Германия,а может быть, и не она.Как бы чертеж земли, погубленнойкакой-то страшною виной,огромной крышкою обугленноймерцал рояль передо мной.И я, в отчаянье поверженный,с тоской и ужасом следилза тем, как музыкант помешанныйопять к роялю подходил.
«Эта тряска, эта качка…»
Эта тряска, эта качка –ничего в ней нет такого.Это школьная задачка –поезд шел из пункта А.Это маленькая повестьвсе о том же – ехал поезд,ехал поезд, ехал поездк пункту Б из пункта А.Это все куда как просто,время, скорость, расстоянье,время множится на скорость,восемь пишем, два в уме.Дождь и ветер, дым и сажа,три страницы, два пейзажа,трубы, церковь, элеватор,две березки на холме.Это все куда как просто,повесть, школьная задачка,мы свое уже решили,мы одни уже в купе.Мы дочитываем повесть,повесть, школьная задачка,будка, стрелка, водокачка,подъезжаем к пункту Б.Что ж, плати за чай и сахар,за два ломтика лимона –вкус лимона,вкус железа,колеи двойная нить.Остается напоследоктри-четыре телефона –три-четыре телефона,куда можно позвонить.
Воспоминанье о красном снеге
Я лежал на этом снегуи не знал,что я замерзаю,и лыжи идущих мимопоскрипывалипочти что у моего лица.Близко горела деревня,небо было от этого красным,и снег подо мноюбыл красным,как поле маков,и было тепло на этом снегу,как в детствепод одеялом,и я уже засыпал,засыпал,возвращаясь в детствопод стук пролеткипо булыжнику мостовой,на веранду,застекленную красным,где красные помидоры в тарелкеи золотые шары у крылечка, –звук пролетки,цоканье лошадиных подковпо квадратикамкрасных булыжин.
«Темный свод языческого храма…»
Темный свод языческого храма.Склад и неусыпная охрана.Цепь, ее несобранные звенья.Зрительная память, память зренья…Тайный склад и строгая охрана.Полотно широкого экрана.Магниевых молний озаренья.Зрительная память, память зренья…Но – и полотно киноэкранаи – незаживающая рана,и – неутихающая мукаповторенья пройденного круга.О, необъяснимое стремленьена мгновенье выхватить из мракаберег, одинокое строенье,женский профиль, поле, край оврага,санки, елку, нитку канители,абажур за шторкою метели,стеклышко цветное на веранде,яблоко зеленое на ветке…Память зренья, своеволье, прихоть,словно в пропасть без оглядки прыгать,без конца проваливаться, падатьв память зренья, в зрительную память,и копать под черными пластами,в памяти просеивать, как в сите,слыша, как под черными крестами –откопайте! – просят – воскресите!..Я копаю, день и ночь копаю,осторожно почву разгребаю,на лопату опершись, курю,– Бедный Йорик! – тихо говорю.
«Сколько нужных слов я не сказал…»
Сколько нужных слов я не сказал,сколько их, ненужных, обронил.Сколько я стихов не написал.Сколько их до срока схоронил.Посреди некошеной травы,в чаще лебеды и лопухов,шапку сняв с повинной головы,прохожу по кладбищу стихов.Ни крестов, ни траурных знаменв этом месте темном и глухом.Звездочки стоят вместо именпо три, по три, по три над стихом.Голова повинная, молчу.Вглядываюсь в даль из-под руки.Ставлю запоздалую свечувозле недописанной строки.Тихий свет над черною травой.Полночь неподвижна и тиха.Кланяюсь повинной головойпраху Неизвестного стиха.
Время зимних метелей
Фрагменты сценарияПосредине фильма снег идет.Человек по улице идет…Снег валит на город густо-густо,снег гребут лопатой с тротуара,грузят на машины –и в машинахза город торжественно везут.Снег лежит на шапках у прохожих,на плечах прохожих и на спинах,и они его неутомимона себе по городу несут.Где-то в этом городе огромномчеловек звонит из автомата.Женщина звонит из автоматагде-то на другом конце земли,где-то на другом конце Вселенной,на какой-то улице соседней –долгие протяжные гудкив телефонных мечутся кабинах,в призрачно мерцающих глубинахдолгие протяжные гудки,как сигналы спутников случайных,тщетно окликающих друг друга.Все быстрей,быстрей вращенье круга,диски,телефонные круги,все быстрее –диски,диски,диски,бешено вертящиеся диски,диски,телефонные круги,диски – сумасшедшие колесапаровозаи электровоза,электричкии автомобиля,диски,телефонные круги,диски-бубны,диски-барабаны,цирки,карусели,балаганы,диски,телефонные кругирадиолыи магнитофона,в городском саду аттракциона –чертово вращенье колеса.Человек звонит из автомата,женщина звонит из автомата,вот его глаза,ее глаза –два бездонных,два бессонных круга,где сейчас неистовствует вьюга,и сквозь них,сквозь вьюгу,сквозь пургу –два огромных телефонных диска,два огромных круглых обелискана равнине белой, на снегу.
Новый год у Дуная
Камень старинный, башни, мосты, ограды.Гостеприимны древние эти грады.Благословенны тихие эти веси.Колокола воскресные в поднебесье.Под куполами, золотом, синевоюя с непокрытой шествую головою.Колокол, солнце, елка стоит, сверкая.День новогодний – боже, теплынь какая!День новогодний, теплый, весенний, синий.А в эту пору снег идет над Россией.Ветер гудит по нашим великим рекам.Снег над Россией. Что там, за этим снегом?Что там за снегом – что он, кого он прячет?Кто там за ним вздыхает, смеется, плачет?Кто там сейчас в лесу над костром колдует,дует в огонь, в озябшие руки дует?Господи, дай им солнца, тепла, капели!Дай, чтоб скорее птицы в лесу запели!Синью наполни очи лесных проталин!..К старости, что ли – стал я сентиментален.Даже не думал, что напишу такое…Хрустнула ветка где-то в лесном покое.Скрипнули сани и затерялись в поле.И никуда не деться от этой боли.Ветер гудит по северным нашим рекам.Снег над Россией. Что там, за этим снегом?
Воспоминанье о Нибелунгах
Это былопочти перед самой войной,мы смотрели немецкий фильм,Песню о Нибелунгах,фильм, конечно, немой,и веселый тапериз студентовнаяривал лихо на пианиночто-то смешное,и мы хохотали,когда белокурый красавец Зигфридумывался кровью драконапод мелодиюпопулярной в ту поруспортивной песни.Мы изучали тогданемецкое средневековье,миннезанг,майстерзанг,мы любили щегольнутькаким-нибудь звучным именем,каким-нибудь Вальтеромфон дер Фогельвейде.Оставалось несколько месяцевдо начала этой войны,с которой мы возвращалисьдолгие годы,с которой не все мы вернулись,мы,от души хохотавшиенад этой отличной шуткой –Зигфридумывается кровью дракона,умываетсякровью,ха-ха,умываетсякровью!
Дети
Дети, как жители иностранныеили пришельцы с других планет,являются в мир, где предметы странные,вещи, которым названья нет.Еще им в диковину наши нравы.И надо выучить все слова.А эти звери!А эти травы!Ну, просто кружится голова!И вот они ходят, пометки делаяи выговаривая с трудом:– Это что у вас? – Это дерево.– А это? – Птица. – А это? – Дом.Но чем продолжительнее их странствие –они ведь сюда не на пару дней –они становятся все пристрастнее,и нам становится все трудней.Они ощупывают переборочки,они заглянуть стараются за.А мы их гиды,их переводчики,и не надо пыль им пускать в глаза!Пускай они знают, что неподдельно,а что только кажется золотым.– Это что у вас? – Это дерево.– А это? – Небо. – А это? – Дым.
Старая женщина с авоськой
А вот явленье грусти бесконечной,хотя,на первый взгляд,и беспричинной.На остановке где-нибудь конечнойстарушка из автобуса выходит.Ах, город,эти новые дома,керамика,стеклои алюминий!Какая пестрота и легкость линийв меняющихся контурах его,какая гамма цветосочетаний!Здесь для примера я бы показалЦентральный, скажем, аэровокзалили Дворецдля бракосочетаний,куда подъехал свадебный кортежс девчонкою в одежде подвенечной…Но вот картина грусти бесконечной,когда старушка площадь переходит.Ах, город,все куда-то он спешит,торопится на ярмарки,на рынки,на свадьбы,на рожденья,на поминки,проглатывая прессу на ходу,прижав к себе попутные покупки,нет-нет еще косясь на мини-юбки,как бы стыдясь,что снова уличенв приверженности к моде быстротечной…Но вот картина грусти бесконечной,и я едва не плачу в этот миг,когда старушка площадь переходит,в скрещенье всех событий мировыхшагает по дорожке пешеходной,неся свою порожнюю авоську,где, словно одинокий звук минорныйи словно бы воробушек озябший,один лежит на донышкелимон.
«Завидую, кто быстро пишет…»
Завидую, кто быстро пишети в благости своей не слышит,как рядом кто-нибудь не спит,как за стеною кто-то ходитвсю ночьи места не находит.Завидую, кто крепко спит,без сновидений,и не слышит,как рядом кто-то трудно дышит,как не проходит в горле ком,как валидол под языкомсосулькой мартовскою тает,а все дыханья не хватает.Завидую, кто крепко спит,не видит снов,и быстро пишет,и ничего кругом не слышит,не видит ничего кругом,а если видит,если слышит,то все же пишет о другом,не думая,а что же значит,что за стеною кто-то плачет.Как я завидую ему,его уму,его отваге,его перу,его бумаге,чернильнице,карандашу!А я так медленно пишу,как ношу трудную ношу,как землю черную пашу,как в стекла зимние дышу –дышу, дышуи вдруготтаиваю круг.