Время и другой
Шрифт:
Так как же подойти к акту-существования без существующего? Давайте вообразим, что все вещи, существа, личности обратились в ничто. С чистым ли ничто мы в этом случае столкнемся? После воображаемого разрушения всех вещей останется не нечто, а сам тот факт, что - «имеется» [9] . Отсутствие всех вещей оборачивается неким присутствием - местом, где все потонуло в сумраке, сгущением атмосферы, полнотою пустоты, шепотом тишины. После разрушения всех вещей и существ останется безличное «поле сил» акта-существования -нечто, что не есть ни подлежащее, ни существительное, то есть обстоятельство самого акта-существования, навязывающее себя, когда ничего больше нет. Оно анонимно - нет ни лица, ни чего бы то ни было, что взяло бы на себя ответственность за него. Оно безлично, как «вечереет» или «холодает»; акт-существования, возвращающий нам любое отрицание, которым мы пытались бы устранить его, - некая неотвратимость голого акта-существования.
9
9. «Имеется» в настоящем переводе соответствует в оригинале обороту il у а, без которого во французском невозможно сказать о наличии чего-либо. Например, il у a des pierres ici (букв.: здесь имеются камни). В русском языке, где есть назывные предложения, этот оборот при переводе обычно опускается. Мы скажем: здесь камни, однако наличие - подразумевается.
Представляя себе безличность этого акта, я вовсе не мыслю тот неопределенный фон, о котором говорится в учебниках философии, то есть то, из чего восприятие выхватывает вещи. Этот неопределенный фон уже есть сущее и нечто, он уже включается в категорию имени существительного; здесь уже появляется зачаточная личность, свойственная всему существующему. А акт-существования, до которого мы пытаемся добраться, - это само «бытие», не выразимое существительным; это глагол. Акт-существования нельзя утверждать, ибо утверждают всегда нечто сущее, но он неотступен, ибо отрицать его невозможно. Эта стихия бытия, это бытие как «поле сил» вновь возникает за каждым отрицанием, как поле любых отрицаний утверждений. Оно не привязано ни к какому сущему, потому-то мы и называем его ничейным, или анонимным.
Попробуем подойти к этому с другой стороны. Вот бессонница. Это уже не воображаемое переживание. Бессонница состоит в сознании того, что этому конца не будет, то есть что нет никакой возможности вывести себя из состояния привязавшейся неусыпности, - бдение без цели [10] . Стоит ему к тебе прицепиться, как теряешь всякое представление, откуда ты взялся и куда идешь. Настоящее склеилось с прошлым и целиком, ничего не изменяя, ему наследует. Длится и длится одно и то же настоящее - или одно и то же прошлое. Даже воспоминание было бы по отношению к нему освобождением. А тут - время не начинается ни от чего, ничто не отдаляется и не исчезает из виду. Одни внешние шумы, могущие метить бессонницу, вносят начала в эту ситуацию без начала и конца, в это бессмертие, от которого невозможно спастись, целиком подобного «имеется», безличному существованию, о котором мы только что говорил [11] . Это бдение, неспособное погрузиться в сон, и будет для нас точной характеристикой того «имеется» и способа, коим акт-существования утверждает себя в своем исчезновении. Бдение, от которого не скроешься в бессознательное и невозможно спрятаться в сон, как в свое частное владение, а это как раз без себя, отсутствие всякого себя. Акт-существования можно охарактеризовать также через понятие вечности, ибо без существующего он не имеет точки отсчета. Вечный субъект - это contradictio inadjectio, ибо субъект уже есть некое начало. Вечный субъект не только не может ничего начать вне себя, он и в себе невозможен, ибо в качестве субъекта он должен быть началом и исключить вечность. Вечность неутолима, так как нет субъекта, который взял бы на себя ответственность за нее.
10
«Неусыпность» и «бдение» в настоящем переводе соответствуют в оригинале существительному la vigilance, буквально означающему «бдительность». Однако бдительность в русском языке характеризует лишь то, что проявляет стоящий на страже, а не указывает на состояние бдения, как во французском. Поэтому пришлось при переводе использовать «неусыпность» и «бдение». К сожалению, при этом отчасти пропадает смысловой оттенок этого слова, характеризующий бессонницу как невозможность избавиться от какой-то напряженности, аффецированность невозможностью уйти от интенциональности сознания.
11
Описание бессонницы Левинасом нам кажется интересно сравнить со стихами Пушкина, написанными во время бессонницы, а, может быть, прямо возвести к ним. Ср. до этого в характеристике «имеется»: шепот тишины и «скучный шепот», значения которого доискивается в своих стихах Пушкин.
То, что ничто оборачивается актом-существования, можно встретить уже у Хайдеггера. Ведь хайдеггерову ничто присущи своего рода деятельность и бытие - ничто ничтожит; оно не покоится. В порождении ничто оно утверждает себя.
Но если уж сравнивать понятие «имеется» с какой-либо большой темой классической философии, я бы упомянул Гераклита. Я имею в виду не миф о потоке, куда нельзя вступить дважды, а его вариант из Кратила - поток, куда не вступишь и разуй где не может создаться устойчивость единства, форма всякого существующего [12] . В этом потоке пропадает последний элемент устойчивости, относительно которой следовало бы понимать становление. Акт-существования без существующего, обозначенный мною как «имеется», и есть место, где происходит гипостазис.
12
Строго говоря, такого высказывания Кратила в диалоге Платона нет, хотя в греческой философской традиции ему действительно приписываются такие слова. См, Аристотель. Метафизика
Но прежде я хочу подробнее остановиться на следствиях. выводимых из этой концепции. Суть ее в том, что мы выдвигаем понятие бытия без ничто, без какой бы то ни было лазейки. Ничто невозможно, и потому самоубийство - эта последняя возможность овладеть бытием - не может осуществиться. Ты больше не владеешь ничем, ты в абсурде. Самоубийство казалось последним средством в борьбе с абсурдом [13] . Я имею в виду самоубийство в широком смысле Макбета: он сражается, даже понимая, что сражаться уже бесполезно. Эта власть, то есть возможность придать существованию смысл благодаря возможному самоубийству, - непременная черта трагедии. Вспомним возглас Джульетты в третьем акте Ромео и Джульетты. «У меня есть еще возможность умереть», - это по-прежнему триумф над роком. Пожалуй, трагедию в целом нельзя назвать победой судьбы над свободой, ибо принимая смерть в момент кажущегося торжества судьбы, герой ускользает от нее. Именно поэтому Гамлет превосходит трагедию; иначе говоря, это - трагедия трагедии. Гамлет понимает, что «не быть» может быть невозможно, что даже через самоубийство совладать с абсурдом невозможно. Представление о неотвратимом и безысходном бытии полагает присущую бытию абсурдность. Не потому бытие зло, что конечно, а потому, что безгранично. По Хайдеггеру, тревога (Angst) - это испытываемое ничто. Но если под смертью подразумевать ничто, то не есть ли тревога, напротив, факт невозможности умереть?
13
Тема «абсурда и самоубийства» в работе Левинаса, вероятно, восходит к А. Камю, к его Мифу о Сизифе, где самоубийство объявляется единственной по-настоящему серьезной философской проблемой и где ставится вопрос «действительно ли требует абсурдность жизни, чтобы от нее бежали к самоубийству или надежде?» (См. Камю А. Бунтующий человек. М., 1990. С. 24-27). Но если для Камю констатируемая им абсурдность жизни в итоге объясняется смертью, конечностью человека, а принятие на себя абсурда означает принятие этой конечности и отказ от самоубийства, то для Левинаса абсурдна не жизнь, а самоубийство, а проблема человека состоит в его бессмертии,
Может показаться парадоксальным, что «имеется» охарактеризовано у нас как бдение: уж не приписываем ли мы сознания чистому событию существования? Но давайте спросим себя: можно ли определить сознание как бдение? Не вернее ли сказать, что сознание есть возможность вырваться из бдения; не заключается ли сознание в строгом смысле слова в таком бдении, которое опирается на возможность заснуть; а действительность Я - не есть ли это способность выйти из ситуации безличного бдения? Сознание причастно к бдению, это так; но отличительная черта его - непременная способность зайти, скрыться - и уснуть. Сознание есть способность уснуть. Бегство в полноту есть как бы парадокс сознания [14] .
14
Говоря о неразрывной связанности сознания и бессознательного, проявляющейся в феноменах сна и активной работой сознания, в диаде душа-тело, Левинас пишет: «Сознание выступает против "имеется” своею способностью забывать и прерывать его, своею способностью спать. У сознания всегда есть возможность бегства в сон, в бес-сознательное. Бес-сознательное как сон - это не новая жизнь, совершающаяся по этой, это участие в жизни через неучастие, через элементарный акт отдыха. Разворачивающаяся в мир мысль всегда сохраняет возможность вернуться, свернуться в “здесь”, от которого она себя никогда не отделяет. Голову, в которой начиняются все мысли, всегда можно уронить на плечо, заснуть... Спать - значит подвешивать физическую и психическую активность, но для этого надо иметь точку подвеса - место. Чтобы заснуть, надо лечь, то есть ограничить существование местом, положением. Сознание, таким образом, выходит из покоя, из положения, из этого уникального отношения с местом. Положение, таким образом, не добавляется к сознанию как действие, на которое оно решается; оно выходит из этого положения... ‘'Здесь”, принадлежащее сознанию, место его сна, его бегства в себя принципиально отличается от Da, входящего в хайдеггеровское Dasein, Последнее уже подразумевает мир. “Здесь”, с которого начинаем мы, “здесь” положения предшествует всякому акту понимания, всякому горизонту и времени. Это сам факт того, что сознание - это происхождение, что оно начинает с себя, что оно есть существующее. В самой своей жизни как сознании оно всегда происходит из своего положения, из предсуществующего “отношения” с основанием, местом, которое во сне оно обнимает, исключая все прочее. ...Место, таким образом, до того как быть геометрическим местом и прежде чем быть конкретным окружением хайдеггеровского мира, является основанием. Это ни в коей мере не вещь - не только потому, что в нем обитает душа, но потому, что его бытие принадлежит к порядку события, а не сущностей. Оно не полагается, оно - положение» (Левинас. 46 г.).
ГИПОСТАЗИС
Сознание, иными словами, есть разрыв в анонимном бдении «имеется»; оно уже гипостазис и отсыпает к ситуации, в которой существующий полагает связь со своим актом-существования. Понятно, что нам не удастся объяснить, почему так выходит, - ведь в метафизике нет физики. Остается просто указать, каково значение гипостазиса.
Появление «чего-то, что есть» конституирует подлинную инверсию в глубине анонимного бытия. Оно, это нечто, несет акт-существования при себе в качестве определения; оно властвует над ним, как субстанция над своим атрибутом. Акт-существования принадлежит ему, и именно благодаря этой власти над ним (а пределы ее мы сейчас увидим), - власти ревнивой и безраздельной - существующий одинок. Точнее говоря, появление существующего и есть конституирование в акте-существования, который сам по себе оставался бы существенно ничьим, власти, свободы. И для того, чтобы в этом ничейном акте-существования мог появиться существующий, необходимо, чтобы стало возможным исхождение из себя и возвращение в себя, то есть работа отождествления. Посредством самоотождествления существующий уже заключен в самого себя, он есть монада и одиночество.
Событие гипостазиса есть настоящее. Настоящее исходит из себя, а лучше сказать, есть исхождение из себя. Это обрыв в тянущейся без начала и конца нити акта-существования. Настоящее обрывает нить и снова завязывает ее; оно начинает; оно - самоначинание. У него есть прошлое, но в форме воспоминания; у него есть история, но оно не история.
Положив гипостазис как настоящее, мы пока еще не ввели в бытие время. Мы задали себе настоящее, но не дали тем самым себе ни временной протяженности, взятой в линейном ряду длительности, ни какой-либо точки этого ряда. Это ведь не настоящее, извлекаемое из отныне конституированного уже времени как его составная часть, а эффект настоящего, разрыв, производимый им в безличной бесконечности акта-существования. Это как бы онтологическая схема. С одной стороны, это еще чистое событие, и его следует выражать глаголом; и однако, акт-существования словно сбрасывает кожу, в нем есть уже нечто, существующее. Важно, чтобы настоящее было схвачено на границе акта-существования и существующего, где, будучи эффектом акта-существования, оно оборачивается существующим. Настоящее есть своего рода самоисхождение, и именно поэтому оно всегда есть схождение-на-нет. Если бы настоящее могло устоять, длиться, оно бы получало свое существование от чего-то предшествующего, наследовало бы ему; но ведь оно есть нечто, исходящее из себя. А исходить из себя можно лишь в том случае, когда ничего не получаешь из прошлого. Стало быть, схождение-на-нет есть сущностная форма начала.
Но каким образом это схождение-на-нет может вылиться в нечто? Мы находимся в диалектической ситуации, которая скорее описывает, нежели исключает настоятельно необходимый здесь феномен - Я.
Философы всегда понимали двойственность Я - то, что оно не есть субстанция и однако же есть существующее по преимуществу. Бессодержательно было бы определять его как нечто духовное, если считать, что духовное тождественно свойствам. Это ничего не говорит о способе его существования, о том абсолютном в Я, что не исключает способности к тотальному обновлению. Сказать, что эта способность обладает абсолютным существованием, значит претворить эту, по меньшей мере, способность в субстанцию. И напротив, схваченное как эффект гипостазиса, на границе акта-существования и существующего, Я сразу оказывается вне противоположений изменчивого и постоянного, а равно и вне категорий бытия и ничто. Парадокс устраняется, если понять, что Я есть не изначально существующее, а способ самого акта-существования и что оно, строго говоря, не существует. Верно, конечно, что настоящее и Я оборачиваются существующими, из них можно построить время и иметь время как существующее. Далее возможно иметь проживание этого гипостазированного времени - кантовское, например, или бергсоновское. Но это будет проживанием гипостазированного, существующего времени. Это уже не время в его схематическом действовании между актом-существования и существующим, не время как чистое событие гипостазиса. Когда мы полагаем настоящее как власть существующего над актом-существования и ищем переход от акта-существования к существующему, мы попадаем в плоскость исследований, которую уже нельзя квалифицировать как проживание. И если феноменология это только метод радикального опыта, то мы окажемся вне феноменологии. К тому же гипостазис настоящего есть лишь момент гипостазиса; время может указывать и на иную связь между актом-существования и существующим. Мы увидим далее, что именно оно окажется как бы самим событием нашей связи с другим и тем самым позволит нам, превосходя монистический гипостазис настоящего, прийти к плюралистическому существованию.
Гипостазис, то есть настоящее Я, - это свобода. Существующий властвует над актом-существования, господствует над своим существованием как муж, как субъект. Есть нечто, что в его власти.
Это - первая свобода; пока еще - не свобода выбора, а свобода начала. Теперь есть существование, исходящее из чего-то. Эта свобода заключена во всяком субъекте в силу того обстоятельства, что субъект, существующий, есть [15] .
15
Понятие гипостазиса у Левинаса, очевидно, связано с событием диады сознание-бессознательное, то есть событием сознания, которое всегда появляется вместе со своим основанием, В этом смысле важными представляются такие значения греческого слова «ипостасис», как основание, фундамент, основа, как и внутренняя форма слова, указывающая на постановку и стояние. С другой стороны, Левинас приходит к этому понятию из следующей полемики с феноменологией: «Господство, которое осуществляет существующее над существованием, осуществляется им в мгновение (в неделимом aтоме, индивиде мгновения), которое феноменология полагает как нечто нерасщепляемое. Но можно спросить, просто ли дана эта приверженность существующих Бытию в мгновение (instant)? Не совершается ли она самой постановкой мгновения? Не является ли мгновение тем самым событием, через которое в чистом акте полагается существующее существительное, которое овладевает этим Бытием?» (Левинас. 46 г.). Таким образом, по поводу мгновения настоящего (в латыни «instans») Левинас вопрошает о постановке этого мгновения, постановке настоящего. Греческое «ипостасис», вероятно, возникает из решения этой проблематики.
По-другому Левинас рассматривает понятие гипостазиса, конституируя его по отношению к анонимному «имеется» через овладение существующим его существованием: « 'Имеется' безлично не только в смысле, например. Бога Спинозы или мира неодушевленных вещей, объекта в противоположность субъекту, или протяженности в противоположность мысли, или материи - духу. Все эти сущие уже личны, ибо они существующие, они уже предполагают категорию существительного, под которую они подходят. Мы же ищем само явление существительного. Для обозначения этого явления мы взяли понятие гипостазиса, которое в истории философии обозначало событие, посредством которого действие, выраженное глаголом, становится существующим, обозначенным существительным. Гипостазис, появление существительного - это не просто появление новой грамматической категории; он означает подвешивание анонимного ‘'имеется'’, появление частного владения, имени существительного... И хотя мы искали гипостазис, а не сознание, мы нашли сознание, Гипостазис, существующий - это сознание, поскольку сознание локализовано и положено, и через акт без трансценденции, акт принятия положения оно приходит в бытие из себя и уже находит убежище в себе от Бытия в себе... Сознание, положение, на-стоящее, “Я” не являются изначально - хотя они являются в конечном счете - существующими. Они -собвггия, посредством которых безымянный глагол “быть” обращается в существительные. Они - гипостазис» (Левинас. 46 г.).
Говоря о дальнейшей эволюции мысли Левинаса, можно сказать, что если диада сон-явь сознания, конституируемая через гипостазис, противостоит у него анонимному «имеется», феноменально соответствующему бессоннице или безличному бдению, то в дальнейшем, с введением понятия «лица», непосредственно связанного с событием «Другого», возникает более общее противопоставление: гипостазис - лицо. Таким образом, сам гипостазис открывается как то, что может обрести «лицо», стать лицом. В этом, по Левинасу, и заключается спасение, избавление от захваченности анонимным «имеется». Безличное бдение бессонницы (вечность), как пограничное между сном и явью сознания (настоящим), преодолевается в пробужденности к Будущему в событии "лица". Таким образом, употребляя слово "гипостазис" применительно к индивиду, Левинас не присваивает ему сущность «лица». Гипостазис -это лишь то, что может обрести свое «лицо» в Другом. Можно сказать, что такова его задача, в отличие от задачи «существовать», как ее формулирует экзистенциализм. При этом надо сказать, что понятие гипостазиса Левинаса, очевидно, отличается оттого, как слово «ипостась», то есть по-французски то же самое слово (l’hypostase), употребляется в христианском богословии относительно трех ипостасей Троицы, хотя бы по одному тому, что лица Троицы являются лицами изначально, здесь ипостась тождественна лицу. В то же время Левинас употребляет понятие гипостазиса в данной работе лишь по отношению к человеку. Но и по поводу человека - Павла или Петра - в греческой богословской традиции принято употреблять понятие ипостаси. Однако вполне справедливо возникает вопрос, в том же ли смысле, например, Павел ипостась, что и одно из Лиц Троицы? Очевидно, нет, ибо человек, будучи ипостасью, должен лишь обрести свое лицо в Лице Сына Божия, каковое даруется ему по благодати. Поэтому разделение Левинасом применительно к человеку понятий ипостаси (гипостазиса) и лица представляется нам весьма существенным, хотя это и не отменяет вопроса о соотношении его понятия ипостаси, прилагаемого к человеку, и этого же понятия, прилагаемого к человеку в христианском богословии.
В начале нашего разговора мы охарактеризовали одиночество как нерасторжимое единство существующего и его акта-существования, что не зависит от какой-либо предположенное другого. Так что оно не возникает как лишенность предзаданной связи с другим. Оно зависит от события гипостазиса. Одиночество есть единство существующего, - то обстоятельство, что есть нечто в акте-существования, из чего получается существование. Субъект одинок, так как он - нечто одно. Одиночество необходимо для свободы начала, для власти существующего над актом-существования, иначе говоря, для того, чтобы существующий вообще был.