Чтение онлайн

После налета на магазины пошли в "Золотую звезду" — выпить кофе с пирожками. Здешняя выпечка славилась на всю станцию еще в имперские времена, когда кафе называлось "Серебряный орел". Правда, пирожные «Кайзерин» и «Маркиза» переименовали в "Безе с вишней" и «Корзиночку», но хуже они от этого не стали. А пирожки с мясом, с грибами и с сыром что в Рейхе, что в Альянсе оставались пирожками. Горячими, душистыми, вкуснющими. Три девицы в демократических разгильдяйских шмотках забавно смотрелись за столиком с витыми ножками, над крошечными чашечками тонкого дарзейского фарфора, при том что две из них изысканно брали чашечки за ручки двумя пальцами, а третья игнорировала эту ручку вовсе и держала чашку в ладони, под донышко. Впрочем, эта третья была совершенно неарийской, в отличие от двух остальных. Но за прошедшие полтора года на станции давно отвыкли глазеть на разноцветных альянсовцев как на инопланетян, которыми они, в сущности, и были. Приняли существование в Галактике еще и вот эдаких людей. Оказалось — люди как люди. Хотя с виду странные, конечно. Но человек ко всему привыкает. Привыкли к облику новых знакомцев и бывшие имперцы.

Еще полдня девушки развлекались, заговаривая со знакомыми и наслаждаясь реакцией. Поплан присвистнул, засмеялся и принялся отчаянно кокетничать с Аннелизой — она аж вся расцвела. Конев сообщил в пространство, что в юбках они были ничуть не хуже. Контр-адмирал Аттенборо дернул Мари за косичку и посоветовал обзавестись кольцами в ушах — для полноты картины. Юлиан Минц сказал: «Подходяще».

Райнер Блюмхарт покраснел, буркнул: "Ужасно выглядишь. Ты на себя не похожа", — и сбежал.

Мари рванулась было вслед, остановилась, побледневшая и угрюмая.

— Я пошла домой, — сказала она. — Нагулялась.

Когда Каролин вернулась в комнату, Мари лежала на койке лицом к стене. В казенном тренировочном костюме. Легкомысленные шмотки аккуратной стопкой располагались на одеяле Каролин. Сверху — майка с надписью "Демократия банзай!".

— Это же твоя майка, — осторожно сказала Каролин.

Мари не ответила.

Что-то было неладно, и окружающие начали это замечать — но пока не смели вмешиваться. Аннелиза пару раз заводила разговор о розенриттерах — и получала в ответ анекдоты про амурные похождения генерала Шенкопфа, плавно переходящие в приключения будущего пилота в тренажерном зале. Каролин подкатывала со своей стороны — безуспешно.

Наконец девушки объединили усилия и насели на Марию Сюзанну вдвоем, без дипломатических пируэтов и приседаний. Прямо, в лоб:

— Сознавайся, что у тебя с твоим майором. Поссорились, что ли? На обоих лица нет, и шарахаетесь друг от друга, как от минного поля.

— Не ссорились мы.

— А почему тогда?

— Это сложно.

— Уж объясни как-нибудь.

— Не хочу. Это наши дела.

— Нет, подруга, твой зеленый вид — наше общее дело.

— Я в нем разочаровалась.

— Врешь.

— Ну и пусть вру. Девочки, отстаньте, умоляю.

Голос ее дрожал, и они, конечно, отстали. Но продолжали озабоченно наблюдать и недоумевать.

Позже Аннелиза узнала, что и к майору подкатывались с подобными вопросами его товариши. Аннелиза флиртовала с Попланом ко взаимному удовольствию, так что до нее добирались и некоторые отголоски мужских разговоров.

А возле Мари все чаще обнаруживался веснушчатый адмирал Аттенборо. То его как бы случайно заносило в ремонтные мастерские. То он нечаянно сталкивался с ней на улице. А как-то раз разыскал ее совершенно целенаправленно.

— У меня свободен вечер, — сказал контр-адмирал, глядя в сторону. — Как ты думаешь, Мэй, если я попрошу, тебя отпустят со службы?

Мари вытерла руки замызганной ветошью. Машинное масло незаменимая вещь, но иногда действительно надоедает хуже горькой редьки.

— Наверное, отпустят, — отозвалась она. — А в чем дело?

— Сейчас, погоди. По дороге объясню.

Мастер смены только увидел адмиральскую ленту на лацкане и сразу кивнул: забирайте-забирайте рядовую Беккер, если вам надо, сэр. Так что через несколько минут они шагали к жилому отсеку механиков, представляя собой довольно забавное сочетание — Дасти был в форме, а Мари в рабочем комбинезоне.

— Я хочу пригласить тебя выпить, — сказал он, — у меня есть повод… даже два… а шумную компанию собирать не хочется.

— Я — скучная компания, — вздохнула Мари. — У меня отвратительное настроение.

— У меня тоже так себе, — ответил Дасти. — Будем наводить скуку друг на друга.

— Ну ладно… только приведу себя в человеческий вид.

— Конечно. Мне подождать в коридоре?

— Можешь и в комнате. Я сейчас.

Пока она шебуршала в ванной, он оглядывал каюту. Несколько девчонок в одной комнате — о, это знакомо. Цветочки и рюшечки в наличии. Чей-то лифчик на самом виду. У одной койки на тумбочке — целая батарея баночек и скляночек для умащивания физиономии. Неутомимы некоторые барышни в борьбе с мифическими неровностями кожи. У другой койки — стопка дисков с видеодрамами. Что там ниже, не разберешь, но на самой верхней обложке нечто розовое, с сердечками и целующейся парочкой. Наверняка слюнявая патока, неизвестно чем привлекающая иные женские сердца. Над третьей койкой вся стена увешана портретами чернокудрого Энтони Крауса в разных ролях — с плазмоганом, с арбалетом, с бокалом вина, с букетом роз, но везде с одинаковой сияющей улыбкой. А на тумбочке у Мэй засаленное руководство по ремонту двигателей, еще более засаленная рейховская книжка — корешок затерт до того, что название не разобрать, ясно только, что по-немецки, — а рядом лежат учебник астрографии и навигации для курсантов летных школ и надорванный пакетик ирисок. И лак для ногтей. Занятно, у нее ногти всегда сострижены короче некуда, зачем лак? Ну, женщина есть женщина, даже если она предпочитает считать себя не женщиной, а механиком.

Хлопнула дверь ванной, и, обернувшись, он очередной раз убедился — все-таки женщина. Потому что она надела юбку и блузку с отложным воротничком. И волосы не заплела, а заколола над ушами. Красивая девушка наша Мэри-Сью, механик и будущий пилот. А глаза невеселые. Что-то там у нее не так с Блюмхартом. И не спросишь. Ладно, адмирал, радуйся, что она совершенно свободна и может пойти с тобой посидеть в кафе в день твоего двадцативосьмилетия.

А чему там радоваться, если она несчастлива.

Не говоря уж о втором поводе.

— Ну, пойдем, — сказал он вслух.

В "Дикой рыбе" половина столиков была свободна — слишком рано. Так что они выбрали темноватый дальний угол. Подскочил официант, подал меню.

— Виски, — сказал Дасти. Вид у него был мрачный.

Мари поколебалась и заказала белое вино.

— За что пьем? — поинтересовалась она, когда перед ними появились стаканы. — За здравие… или за упокой?

Дасти медлил с ответом.

— Что случилось? — спросила она прямо.

— Я сказал тебе: у меня два повода. — Он помолчал еще. — И ты угадала. Один — за здравие. Мое. Мне сегодня двадцать восемь. Другой — за упокой. — И замолк снова.

— Так, — сказала Мари. — Давай по мере поступления. Твое здоровье, Дасти.

Чокнулись. Она пригубила, он в два глотка осушил стакан. Налил снова. Сидел, не поднимая глаз. Пришлось снова тянуть его за язык.

— Кто умер?

— Совершенно чужой человек. И даже более того — враг… только вот паршиво от этого — не могу сказать как.

Вздохнул и уронил наконец:

— Рейхсадмирал Зигфрид Кирхайс.

Мари растерялась. Ну да… она видела его на экране тогда — почти год прошел. Он прилетал на Изерлон для переговоров. С тех пор столько всего было, казалось, не год — лет десять уместилось. Красивый юноша. Говорили, талантливый. Умница. Честный человек и яркая индивидуальность, заметная даже на фоне его гениального друга, вечной головной боли всего Альянса, — герцога Лоэнграмма. Жаль, что он умер так рано… но с чего так переживать Дасти Аттенборо, ни разу с адмиралом не встречавшемуся? Или?..