Чтение онлайн

Этот громадный биологический натиск — то были лучше устроенные деревни, города (все города!), которые увеличивались, и промышленные поселки, росшие с рекордной скоростью. Историки-демографы распределили английские графства по трем группам, которые в 1701 г. были сопоставимы по численности населения89; к 1831 г. все они продвинулись вперед по абсолютной величине, но группа промышленных графств составила 45 % населения против одной трети в 1701 г.; в противоположность этому доля сельскохозяйственных графств с 33,3 % в начале XVIII в. упала до 26 %. Некоторые графства прогрессировали в явно сенсационном темпе: Нортумберленд и Дарем удвоили свое население, а Ланкашир, Стаффордшир, Уорикшир — утроили90. Следовательно, невозможна никакая ошибка в оценках: индустриализация сыграла первую роль в росте английского населения. Все частные исследования подтверждают такое впечатление. Если рассматривать возрастную группу от 17 до 30 лет, можно констатировать, что в промышленном Ланкашире в 1800 г. состояли в браке 40 % таких лиц против 19 % в сельской части этого графства в это же время. Таким образом, работа в промышленности способствовала ранним бракам. То был один из ускорителей демографического прогресса.

Прогрессировала, утверждалась черная Англия, с ее фабричными городами и рабочими домами. Конечно, это была не «веселая Англия». Алексис де Токвиль вслед за многими другими описал ее в своих путевых заметках: в июле 1835 г.91 он остановился в Бирмингеме, затем добрался до Манчестера. Это были тогда огромные города, незавершенные, застраивавшиеся быстро и плохо, без предварительного плана, но оживленные; эта цепочка крупных городских центров, тесных, вибрирующих, — Лидс, Шеффилд, Бирмингем, Манчестер, Ливерпуль — была душой английского взлета. Если Бирмингем еще имел человеческий облик, то Манчестер уже был адом. Население в нем удесятерилось с 1760 по 1830 г., выросши с 17 тыс. до 180 тыс. жителей92. Из-за нехватки места заводы на холмах были в 5, 6 и даже 12 этажей. Дворцы и рабочие дома были рассеяны по всему городу как придется. Повсюду лужи, слякоть; на одну замощенную улицу — десять утопающих в грязи. Грязные дома были битком набиты мужчинами, женщинами, детьми; в подвалах ютилось по 15–16 человек разом. 50 тыс. ирландцев составляли часть ужасающего типичного субпролетариата. Так же было и в Ливерпуле, где Токвиль отмечает наличие «шестидесяти тысяч ирландцев-католиков». И добавляет: «Нищета почти столь же велика, как и в Манчестере, но она прячется». И так во всех этих городах, порождении промышленности; роста английского населения никогда не будет хватать, чтобы обеспечить массу необходимых работников. На выручку пришла иммиграция — из Уэльса, Шотландии, а еще больше из Ирландии. А так как механизация умножала потребности в неспециализированном труде, во всех этих горячих точках промышленного развития прибегали к труду женщин и детей — рабочей силе покорной и плохо оплачиваемой, как и к иммигрантской рабочей силе.

Следовательно, промышленная революция объединила все нужные ей кадры. Рабочих, а также уже и работников «третичного сектора», в котором новые времена создавали рабочие места. К тому же, как говорит Эрнест Лабрус93, всякая промышленность, добившаяся успеха, бюрократизируется, и так и обстояло дело в Англии. И дополнительный признак обилия рабочей силы: избыточная прислуга. Ситуация, несомненно, старинная, но которую промышленная революция не сгладила, даже наоборот. В начале XIX в. больше 15 % лондонского населения составляли слуги.

Уровни смертности и рождаемости в Англии

Обе кривые построены в соответствии с заслуживающими доверия оценками, хотя и разными у разных авторов. Их расхождение подчеркивает стремительный подъем численности населения Англии начиная с 30-х годов XVIII в. (По данным кн.: Trevelyan G. М. English Social History. 1942, p. 361.)

Итак, после 1750 г. Англия довольно быстро наполнилась людьми, не зная, что с ними делать. Были они тогда тяготой, помехой? Или движущей силой? Или причиной? Или следствием? Нет нужды говорить, что они были полезны, необходимы: они были необходимым человеческим измерением промышленной революции. Без этих тысяч, этих миллионов людей ничто не было бы возможным. Но не в этом проблема, проблемой представляется корреляция. Движение демографическое и движение промышленности были двумя громадными процессами, они шли вместе. Определял ли один из них другой? Беда в том, что как один, так и другой плохо вписываются в документы, имеющиеся в нашем распоряжении. Демографическая история Англии устанавливается по неполным документам записи гражданского состояния. Все, что мы предполагаем, нуждается в подтверждении и завтра будет вновь подвергнуто рассмотрению в исследованиях, если они займутся огромной работой по подсчету и верификации. Точно так же можно ли претендовать на то, чтобы точно проследить за индустриализацией, т. е. в общем — за кривой производства? «Разумно предположить, — пишет Филлис Дин, — что без подъема производства начиная с 1740 г. сопровождавший его рост населения был бы блокирован повышением уровня смертности, которое явилось бы следствием снижения жизненного стандарта» 94. На представленном выше графике 1740 год является моментом «расхождения» между уровнем рождаемости и уровнем смертности: тогда жизнь одерживала верх. Если это простейшее утверждение справедливо, то оно уже само по себе доказательство того, что демографическая революция следовала за промышленным развитием. По крайней мере в значительной части она была «индуктирована».

Техника — условие необходимое, но, вне сомнения, недостаточное

Если и есть какой-то фактор, утративший часть своего престижа в качестве главной пружины промышленной революции, так это техника. Маркс верил в ее примат; историография последних лет располагает солидными аргументами для того, чтобы перестать видеть в ней первичный двигатель (primum mobile) или даже затравку, если говорить словами Поля Бэроша. Однако же, изобретение в общем-то опережает способности промышленности; но в силу самого этого факта оно часто падает в пустоту. Эффективное техническое применение, по существу, запаздывает по сравнению с общим развитием экономической жизни; оно должно дожидаться, чтобы включиться в нее, его следует добиваться — и скорее дважды, чем единожды, — четко и настойчиво.

Так, для текстильного производства двумя великими операциями служат прядение и ткачество. Ткацкий станок требовал в XVII в. для своего непрерывного питания продукции семи-восьми прядильщиков или, скорее, прях. Логически говоря, технические новшества должны были быть направлены на операцию, требовавшую больше всего рабочей силы. Однако в 1730 г. именно ткацкий станок был усовершенствован посредством самолётного челнока Кея. Это простейшее изобретение (запускаемый в движение пружиной челнок управляется вручную), которое ускоряло темп тканья, распространится, однако, лишь после 1760 г. Может быть, потому, что как раз в этот самый момент были введены три новшества, на сей раз ускорявшие прядение и очень быстро распространившиеся: прядильная машина-дженни (spinning jenny — около 1765 г.), простые модели которой были доступны семейной мастерской; гидравлическая машина Аркрайта (около 1769 г.); затем, десять лет спустя (в 1779 г.), — Кромптонова «мюль-машина», прозванная так потому, что соединила в себе характеристики обеих предыдущих машин95. С этого времени мы видим удесятеренный выпуск пряжи и возрастание импорта хлопка-сырца с Антильских островов, из Ост-Индии, а вскоре и с Юга английских колоний в Америке. Но тем не менее хромающее соотношение между скоростями изготовления пряжи и ткани удержится чуть ли не до 40-х годов XIX в. Даже когда паровая машина около 1800 г. механизирует прядение, традиционному ручному ткачеству удалось выдержать темп, число ткачей выросло, а равным образом — и их заработки. В конечном счете ручной стан будет ниспровергнут лишь после наполеоновских войн, и медленно, невзирая на усовершенствования, внесенные около 1825 г. машинами Робертса. Дело в том, что вплоть до 1840 г. не было ни необходимо, ни даже выгодно (принимая во внимание сильное падение заработной платы ткачей, вызванное конкуренцией машин и безработицей) заменять его механическим станком96.

Значит, Поль Бэрош прав: «В течение первых десятилетий промышленной революции техника гораздо более была фактором, определяемым экономикой, нежели фактором, определявшим экономику». Совершенно очевидно, новшества зависели от действия рынка: они лишь отвечали на настойчивый спрос потребителя. Что до внутреннего английского рынка, то годовое потребление хлопка за период с 1737 по 1740 г. составило в среднем 1700 тыс. фунтов, в 1741–1749 гг. — 2100 тыс. фунтов, 2800 тыс. фунтов — в 1751–1760 гг., 3 млн. фунтов — в 1761–1770 гг. «Речь идет тут о количествах… незначительных в сравнении с теми, какие Англия будет потреблять двадцать лет спустя»; в 1769 г. (до начала механизации) потребление составило 300 граммов хлопка на человека, что «позволяло произвести одну рубашку на жителя в год»97. Но здесь-то, возможно, и находился порог, поскольку в 1804–1807 гг., когда такой же уровень был достигнут во Франции, там началась механизация в хлопчатобумажной промышленности.

Тем не менее, если спрос создавал инновацию, сама она зависела от уровня цен. Англия с начала XVIII в. вполне располагала народным рынком, совершенно готовым поглотить немалое количество индийских хлопчатых тканей, потому что они были дешевы. Дефо, когда он насмехается над модой на набивные ткани в Лондоне, определенно указывает, что именно горничные раньше своих хозяек стали носить эти импортные хлопчатые ткани. Несомненно, этот английский рынок сузился, когда мода привела к росту цен на набивные ткани, но главным образом он был задушен авторитарно (дополнительное доказательство его силы), когда английское правительство запретило ввоз индийских хлопковых тканей в Великобританию, разве что в целях их реэкспорта. В таких условиях, возможно, не столько давление английского спроса, сколько, как полагает К. Н. Чаудхури, конкуренция низких индийских цен 98 подстегнула английское изобретательство, к тому же, что показательно, в области хлопчатобумажного производства, а не в национальной промышленности, [работавшей] на крупное потребление и на большой спрос, какой была шерстяная и даже льняная. Шерстяную промышленность механизация затронет лишь намного позднее.

Точно так же выглядело дело в английской металлургии: воздействие цены на новшество было таким же, а может быть, и более сильным, чем воздействие спроса самого по себе. Мы видели, что плавка на коксе, разработанная Абрахамом Дерби, применялась им в доменных печах Колбрукдейла, в Шропшире, с 1709 г., но никакой другой предприниматель не последовал за ним по этому пути до середины столетия. Еще в 1775 г. 45 % производства штыкового чугуна приходилось на домны, работавшие на древесном угле99. П. Бэрош связывает запоздалый успех этого [технологического] процесса с возросшим давлением спроса, которое не вызывает сомнения100. Но Чарлз Хайд ясно растолковал обстоятельства запоздания с принятием плавки на коксе. Почему ею пренебрегали до 1750 т., на протяжении 40 лет, на тех 70 доменных печах, что работали тогда в Англии? Почему с 1720 по 1750 г. было построено по меньшей мере 18 новых домен с использованием старого процесса?101 Да просто потому, что, с одной стороны, предприятия эти были весьма доходными: их высокая себестоимость была защищена высокими налогами на импортное шведское железо, отсутствием конкуренции между регионами, порожденным крайне высокими ценами на перевозку и процветавшим экспортом готовых металлургических продуктов102. С другой же стороны, потому, что издержки производства в результате применения кокса определенно возрастали (примерно на 2 фунта стерлингов на тонну), а произведенный чугун, более трудный для передела, вряд ли мог соблазнить хозяев передельных производств, если его цена не была ниже рыночной103.

Так почему же тогда обстоятельства переменились после 1750 г. без вмешательства какого бы то ни было технического новшества, когда за двадцать лет было построено 27 домен на коксе и закрыто 25 старых доменных печей? И почему хозяева железоделательных заводов все больше и больше перерабатывали чушки, выплавленные на коксе? Дело в том, что возросший спрос на черный металл очень сильно поднял цену древесного угля (а ведь она составляла примерно половину стоимости штыка чугуна)104. Тогда как с 30-х годов XVIII в. плавке на коксе благоприятствовало падение цены на уголь. Ситуация, таким образом, изменилась на противоположную: к 1760 г. издержки производства при плавке на древесном угле больше чем на два фунта на тонну превышали себестоимость в соперничающем процессе. Но в таких условиях еще раз задаешься вопросом, почему старый процесс сохранялся так долго, обеспечивая еще в 1775 г. почти половину производства? Вне сомнения, по причине очень быстро возраставшего спроса, который парадоксальным образом защитил «хромую утку». Такого спроса, что цены оставались очень высокими, а производители, использовавшие кокс, не старались достаточно снизить свои тарифы, чтобы устранить конкурентов. И так вплоть до 1775 г., после чего с увеличением разрыва в цене между двумя сортами чугуна отказ от древесного угля быстро сделался всеобщим явлением.

Следовательно, не введение пара и машины Болтона и Уатта привело к принятию кокса в качестве доменного топлива. Игра была сделана до того, как оно вмешалось: кокс выиграл бы партию, с паром или без него105. Это не противоречит роли пара в предстоящем расширении английской металлургии: с одной стороны, с введением в действие мощных дутьевых устройств, он позволил значительно увеличить размеры доменных печей; с другой же стороны, освободив металлургическую промышленность от обязательного соседства с водными потоками, он открыл для металлургии новые регионы, в особенности Черную Страну (Black Country) в Стаффордшире, области, богатой железной рудой и каменным углем, но бедной водными артериями с быстрым течением.