Чтение онлайн

Само собой, Иван Денисович был не глупее лейтенанта Пушкина.

— Я очень хотел бы знать, — строгим голосом осведомился Индрик, — отчего за все эти годы Конкордия не воспользовалась информацией о местонахождении Вохура… по прямому назначению?

— Вы хотите сказать, почему военные не уничтожили Колодец Отверженных?

— Именно так. — Магнетический взгляд Индрика сфокусировался на переносице Дастура, затем сполз вправо вниз и принялся сверлить маленькие карие глаза Рассама. Я кожей ощутил властные эманации, исходящие от Индрика. Врать под таким взглядом, по-моему, физически невозможно.

— Я не знаю. Мы не знаем, — твердо сказал Рассам, не отводя взгляда.

— Если бы мы знали это! Если бы они нам хоть что-то объясняли! — нервно взвизгнул Дастур. Мне показалось, что он вот-вот расплачется.

Я давно заметил: чем несправедливее устроено общество, тем чаще рядовые его члены говорят о власть имущих «они».

— Вы когда-нибудь вступали в контакте манихеями? — сменил тему Индрик.

— Нет, никогда! Что вы! — отвечал Дастур и в его глазах сверкнул неподдельный священный ужас. Так истово верующие жители Большого Мурома говорят о Нечистом.

— Во-первых, это строжайше запрещено. А во-вторых… это ведь не вполне люди. Возможно даже, совсем не люди, — трезво заметил более рассудительный Рассам.

— И все-таки. Может быть, случайно… Мало ли, как бывает в жизни?

— Нет.

— Считается, что конкордианские ученые часто перебегали к манихеям. Насколько много ваших коллег присоединилось к этому… скажем так… движению на вашей памяти?

Рассам запустил пятерню в свою коричневую с сединой бороду и задумался — как видно, этого вопроса он совсем не ожидал, брать же цифру «с потолка» ему не позволяла научная добросовестность.

— За те двадцать пять лет, что я работаю здесь, — наконец сказал он, — к манихеям бежали не более тридцати человек. Это были молодые, горячие сердца. Лишь четверо из них действительно жаждали Знания. Остальные, я уверен, никогда бы не пошли на побег, если бы условия у нас были более… гуманными.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду жизнь в ее самых простых проявлениях… — вздохнул Рассам. — Низкие материи. Но, к сожалению, существенные, — добавил он стыдливо. — Нам всегда платили очень мало. Но главное — нас слишком мало уважали…

— Что же стало с этими смельчаками?

— Шестеро из них погибли. Об этом можно говорить с уверенностью, поскольку тела их были впоследствии обнаружены солдатами.

— Вы что-нибудь знаете о дальнейшей судьбе тех, кому все-таки удалось присоединиться к еретикам?

— Нет. Ничего.

Я не мог понять, зачем Иван Денисович расспрашивает о перебежчиках столь подробно. На мой взгляд, тема была второстепенной. Какое нам сейчас дело до психов, тем более конкордианских? В моей голове теснились более, как мне представлялось, насущные вопросы. Например: «Остались ли на планете лагеря с военнопленными Объединенных Наций?» или «Что за чертовщина творится в небе над Карнизом?»

Но я вежливо помалкивал, ожидая, пока Иван Денисович удовлетворит свое любопытство.

Насчет лагерей ни Рассам, ни Дастур ничего оригинального не сказали. А вот ответ насчет Дуная и чертовщины с облаками меня успокоил.

— В это время года в небе над Апаошей всегда неспокойно, — сказал Рассам. — И к неспецифическому движению планеты, которую вы называете Дунаем, это не имеет никакого отношения…

— Как вы считаете, столкновение планет исключено?

— Со всех точек зрения исключено! — хором ответили гости.

— Что ж, до отбоя осталось две минуты. Нам всем, и вам тоже, дорогие гости, пора спать, — неожиданно сказал Иван Денисович. — Мы непременно продолжим наш во всех отношениях содержательный разговор после завтрака…

Пожелав друг другу спокойной ночи, мы с Таней отправились по своим эллингам. Клоны поступили на попечение к Тимуру и его команде (не зря ждали!). А вот Иван Денисович направился, конечно же, к узлу связи, докладывать начальству.

«И почему я не удивлен?» — наверняка сказал бы по этому поводу герой моего приватного жизненного эпоса капитан-лейтенант Меркулов.

Стоило в нашем лагере появиться Дастуру и Рассаму, как военные советы или, как предпочитал выражаться Индрик, «ответственные совещания» пошли косяком.

«Осназ Двинского» совещался промеж себя, осмысляя свалившееся буквально с неба научное богатство.

«Осназ Двинского» совещался с осназом Свасьяна.

Свасьян совещался с Колесниковым, прилетевшим ради такого случая из Гургсара, а Колесников — с Велиничем, в свою очередь, ради такого случая прилетевшим с орбиты, где дежурил его «Ксенофонт».

И, наконец, Индрик совещался с Колесниковым и Свасьяном в присутствии третьих лиц.

Одним из этих лиц был ваш покорный слуга — Таню, как и прочих светил науки, на этот совет не допустили. Исключение сделали — почему-то — только для отца Василия.

Вся эта лихорадка пререкрестного общения, признаться, напоминала старинную немецкую порнографию, основанную, как известно, на принципах занимательной комбинаторики. Если в помещении находятся А, Б и В, то зритель просто обязан насладиться комбинациями «АБ», «АВ», «АБВ» и «АБВ плюс еще одна, случайно ошибшаяся гостиничным номером, буква алфавита».

Не знаю, что там было на других толковищах, но на этом страсти просто кипели.

— Мне кажется, теперь, когда мы изучили материалы, переданные нашими клонскими… источниками… картина происходящего наконец-то прояснилась! — произнес Демьян Феофанович Колесников, промакивая платком пот на порозовевшем от мыслительной натуги лице. — И меня, как человека, привыкшего к полной ясности, это обстоятельство несказанно радует.

— Вот как? Прояснилась? — озадаченно наморщил лоб Индрик. Его ясные глаза выражали искреннее недоумение. — У меня же сложилось полностью обратное впечатление.

— Обратное? Впечатление? Я не вполне понимаю вас, Иван Денисович.

— Разумеется, я поясню. Но вначале я хотел бы услышать, какого рода «ясность» имеете в виду вы. Знаете, в Древней Индии существовала развитая культура публичных споров. Индийские спорщики перед началом дебатов обязаны были как можно детальнее пересказать третьему лицу точку зрения друг друга. И только после того, как каждая сторона признавала, что оппонент правильно, понимает ее позицию и спорит именно с ней, а не со своими домыслами и предубеждениями, спор считался открытым.