Чтение онлайн

Эстерсон, теперь уже не скрывая своего интереса, рассматривал пробирки из кейса Цирле. Определенно это переносная химическая лаборатория. Но зачем она военному дипломату? Для анализа атмосферы? Жидкостей и тканей инопланетян? Или здесь расчет на особую «расу К», представители которой общаются при помощи запахов? Но ведь есть очень совершенные газоанализаторы, зачем для этого двести пробирок с реактивами? Пещерный век!

Цирле отложил планшет и виновато посмотрел на Эстер-сона.

— Извините меня, я должен был записать кое-какие соображения, по горячим следам. Но вернемся к джипсам. Вас смущает отсутствие у них инстинкта самосохранения? А вы вообразите, что длительное время — скажем, тысячи лет — джипсам не приходилось сталкиваться с враждебностью разумных рас. Представьте себе ручных белочек в парке… Или этаких ленивцев, или медведей панд… И вот это наши джипсы! Космические белочки! Может, у ранее встреченных рас джипсы вызывали только умиление? И те, неизвестные нам расы, ничего не имели против того, чтобы домны джипсов постояли у них на планете месяц-другой? Кормили их, скажем так, орешками, показывали своим детенышам…

— А вооружение джипсов? У них ведь есть вооружение, иначе откуда потери в конфликте с нашей стороны?

— О да. Вооружение у джипсов есть.

— Так что это? Атавизм?

— Предположим, атавизм. Или орудия труда… Помните, как у одного русского писателя? «Землю пашут пулеметами». Вот и джипсы… Землю пашут… рентгеновскими лучеметами.

— Да вам самому смешно.

— Смешно, — с готовностью подтвердил Цирле. — А вот вам еще мысль — закачаетесь. Джипсы — стихийные коммунисты. На уровне инстинктов у них закрепилась аксиома, что в космосе всё — общее. В том числе и небесные тела. Это, кстати, неплохо согласуется с тем фактом, что джипсы явно лишены материнской планеты и ведут кочевой образ жизни. Отсюда и их непонимание того, что с нашей точки зрения кажется очевидным: нельзя без спросу появляться на чужой территории. А для коммуниста это нормально. Потому что он полностью отрицает понятие собственности… По-моему, весьма привлекательная теория.

— У вас, военных дипломатов, завидная широта мышления.

— Конечно. — Цирле очень польстило замечание Эстерсона. — Мы вообще единственные люди в армии, у кого еще осталась фантазия.

— О да. А скажите, Йозеф, — конструктор доверительно понизил голос, — вот эти пробирки… они… тоже как-то связаны… с широтой мышления?

— Гомункулуса делаю.

— Шутите.

— Угадали… Так и быть, откроюсь: всю моя тайная жизнь отдана поискам алхимического золота. Не того, которое нынче может получить путем трансмутации из свинца любой подмастерье, а Истинного. Открытого одним лишь магистрам.

— Ну извините, — сухо сказал Эстерсон. — Извините, я не должен был спрашивать.

Повисла пауза. Молчание нарушил Цирле:

— Господин инженер, не сердитесь. Если бы вы знали, сколько шуточек я выслушал от своих коллег, когда открывал им правду! Я бы слушал их и по сей день, но 9 января военно-дипломатический отдел Новогеоргиевской комендатуры превратился в груду закопченной щебенки. И мои коллеги заодно тоже… где-то там… закоптились. Так что я теперь могу битые сутки отшучиваться. Благо, заемных версий у меня целая коллекция.

— Ну и славно. — Эстерсон резко поднялся. — Спасибо вам за интересную и содержательную беседу, а я пойду работать. Меня там Гандурин дожидается, я ему дейнексовую батарею должен.

— Какую еще батарею?

— Какая у вас алхимия, такая у меня батарея. Дейнексовая.

— Ну вот. Вы все-таки обиделись… Поймите, если я скажу вам правду, вы рассмеетесь мне в лицо. И скорее всего — не поверите.

— Я не обиделся. Ничуть. Счастливо оставаться.

Эстерсон направился к лестнице.

— Это азбука! Универсальная понятийно-реляционная азбука! — крикнул ему в спину Цирле. — Основные семантические единицы я выразил на языке химических реакций!

Как и предвещал военный дипломат, Эстерсон ему не поверил.

«Дюрандали» вернулись через пятьдесят пять минут.

Посадка прошла безупречно. Автопилоты «Дюрандалей» превосходно справились с приведением машин в посадочный створ по пяти опорным маякам. А ведь Эстерсон так переживал…

Когда командир звена, старший лейтенант Сергеев, соскочил на бетон и буквально оторвал от лица дыхательную маску (техники малость нахомутали с регулировкой давления в кабине), все увидели, что он блаженно улыбается.

— Ну?.. Как?! — бросился к нему Оберучев. Его прямо-таки трясло от нетерпения.

— Машина — блеск! Тяжеловата, правда… Но мы пилотажную группу открывать тут вроде не собираемся?

— Да ладно машина! Что видели-то?!

Сергеев мгновенно помрачнел.

— Докладываю. Триста пятнадцать километров отсюда строго на юг — точка посадки чужаков. Наблюдали ее с воздуха как технически, так и визуально.

— Как визуально? В темноте?!

— А вот так. Только слепой не заметит. В ледовом панцире — крестовидная дыра, тысяча четыреста метров в поперечнике. По периметру дыры — огромная зона выброса флюоресцирующего вещества. Подозреваю — неким образом переработанная порода. Общую площадь выброса оцениваю величиной порядка четырехсот квадратных километров. Таким образом, подтверждена и уточнена фрагментарная информация, полученная ранее беспилотными зондами и загоризонтными радарами субмарин.

Эстерсон, который ловил каждое слово Сергеева, знал, о какой «фрагментарной информации» идет речь.

Во время подводного перехода из Новогеоргиевска на юг «Иван Калита» и «Юрий Долгорукий» раз в сутки осуществляли быстрые подскоки в позиционное положение. Пробив неласковую серо-синюю зыбь, над поверхностью океана подымались суставчатые мачты с химерическими наростами на вершине. Это било «седьмое хозяйство», как говорили подводники.

Почему «седьмое»? Потому что на субмаринах всей технической разведкой и целеуказанием ведала БЧ-7, «боевая часть семь». А вот, например, за применение обширного ракетного арсенала «Ивана Калиты» отвечали БЧ-2 и БЧ-3 — «двойка» и «тройка».

Кроме этого, когда субмарины уже подходили к фиорду Крузенштерна, была проведена разведка Южного полярного континента при помощи беспилотных зондов. Зонды эти были буквально на вес золота — их оставалось меньше десятка. И все-таки три зонда Бариев от сердца оторвал.

Требовалось выяснить обстановку на континенте. Плыть в неизвестность, без предварительной разведки, было смерти подобно. В Антарктиде за последние недели и клоны какие-нибудь залетные могли обосноваться, и чужаки…

И вот один из зондов, прошедший сперва на малой высоте сквозь весь фиорд, а затем отправленный в глубь суши, в последние секунды перед гибелью успел передать интересную картинку.

На кадрах, которыми потом Цирле завешал всю свою каюту, была видна как бы шляпка гигантского груздя, выглядывающая из-за горизонта. «Шляпка груздя» не имела четко очерченных границ, а продолжалась в стороны длинными мутными полотнищами и чем-то вроде витых канатов. Грязно-серая материя, составляющая центральный объект, пребывала одновременно и во вращательном, и в поступательном (снизу вверх) движении. В то же время «полотнища» и «канаты», расходящиеся в стороны от образования, опускались вниз.

Таким образом, зонд показал нечто среднее между смерчем и гейзером высотой около трех километров! После чего связь с зондом прервалась.

Поэтому, пока они возились в туннеле со сборкой «Дюрандалей», всех посвященных в результаты изысканий «седьмого хозяйства» мучил пренеприятный вопрос: неужели? Неужели то неназванное, представиться не пожелавшее и в высшей степени бесцеремонное звездное племя, которое в нескольких победоносных сражениях положило конец господству клонов в системе Секунды, действительно решило обосноваться на Грозном всерьез и надолго?