Чтение онлайн

У хозяина постоялого двора, который отлично знал баронессу, я одолжила верховую лошадь для Мицкевича. Багаж поэта сгрузили на маленького ослика. Я активировала навигатор в линзе, неуклюже залезла в мужское седло вороной лошади Жорж Санд и попыталась направить ее в сторону дома, благо, Ноан был не очень далеко, около тридцати километров от Шатору.

Мы проехали мимо древнего костела, там шла служба и толпился народ, многие приветливо кланялись баронессе, снимали шляпы. Дальше обогнули небольшое озерцо и рощу и выехали из города по неширокой, извилистой и пыльной дороге. Она петляла по возделанным полям, вдалеке виднелись перелески, виноградники, иногда встречались кипарисы – пейзаж чем-то напоминал Сочи. Воздух был безумно чистый, деревенский, наполненный запахами цветов, навоза и конского пота.

Кобылу подо мной звали Колетт, у нее была милая рыжая звездочка во лбу, умные глаза и очень норовистый характер. То ли она не признала во мне хозяйку (что неудивительно), то ли я оказалась так себе наездницей, но вела себя моя лошадь строптиво – мотала головой, обиженно ржала и капризно постукивала копытом. По ее поведению выходило, что дорогу домой она знала куда лучше моего навигатора. Поэтому я доверилась своему транспорту, включив автопилот, то есть, опустив поводья. Чернобокая красавица успокоилась и резво потрусила вперед.

Рядом уверенно покачивался в седле Мицкевич. Он не любовался прекрасной природой, что нас окружала, а все глядел на мои ноги. Пусть и в брюках, но они отчего-то привлекали его внимание. Ах, ну да, дамские ножки в этом веке – особая тема, дающая для поэтов море вдохновения. А тут дама в мужском седле – ноги врозь. Скандал, право слово!

Я решила спустить поэта с небес.

– Дорогой Адам. Я, вероятно, дурной слушатель и вы, надеюсь, простите меня. Но нам нужно скрасить путь. Будьте так любезны, расскажите, кто следил за вами в Одессе? Зачем? Ревнивый муж?.. Нет, вряд ли. Скорее, здесь дело политическое… Вы не угодили русскому царю? Наступили на ногу великому князю Константину? А, все дело в том, что вы – поляк, а в Варшаве было восстание!

– Восстание было в тридцатом году уже при Николае Павловиче, а слежку я заметил еще в двадцать четвертом, при Александре. Вероятно, некие службы государя посчитали опасным круг моих знакомых, потому вашего покорного слугу объявили особой недостаточно надежной и прибегли к услугам филеров. Какое-то время я жил в Петербурге, потом служил в Москве, а свое отправление в Одессу посчитал ссылкой… до некоторого момента. Ах, Жорж, вы уж не ревнуйте, но в этом городе я встретил ту, что лишила меня всего: покоя, счастья, самой жизни…

– Вы встретили женщину? О, расскажите! Я обожаю истории про несчастную любовь!

– Вы же писатель, разумеется. Что ж, извольте… Итак, как-то раз я вышел из весьма недурного ресторана и заметил на другой стороне улицы подозрительного человека, который мелькал неподалеку уже несколько дней. Будучи изрядно навеселе, я решил, что проучу его, покажу, на что способны настоящие поляки. Пусть не на людях, но мы, несомненно, разобрались бы с ним как следует. Сжав кулаки, я направился было через улицу, но в следующее мгновение на меня налетела прохожая, которая стремительно шла наперерез. От удара о вашего покорного слугу несчастная упала, ее зонтик от солнца покатился по мостовой, шляпка слетела, белокурые локоны разметались и заслонили лицо. «Матка боска!» – выругалась она по-польски и добавила такую отборную тираду, которую не каждый ямщик в Варшаве смог бы повторить без стеснения. Признаюсь, я опешил, все филеры мира тут же вылетели из моей головы. Как так?.. Неужто в России кто-то знает польский язык столь великолепно?..

Я рассыпался в извинениях, подал бедняжке руку, помогая подняться. Пытаясь одновременно поднять парасоль, встать на ноги и убрать волосы с лица, несчастная жертва моей неуклюжести не торопилась подниматься. Все же в один прекрасный момент барышня справилась с локонами… и на меня посмотрели лукавые голубые глаза. Все, дорогая Жорж, с того момента я перестал жить как простой человек! Передо мной явилась сама Красота. Истинная, всесильная, могучая в своей кротости Красота. Красота, которой возможно простить все: коварство, предательство, ложь, измену. Все, что угодно, ведь само ее существование в этом мире дает ей право на любые грехи… Ох, слепец! Я тогда и не ведал, что наша встреча была подстроена… Вы не поверите, Жорж, эта дама оказалась полячкой! Она вдруг напомнила мне о моей родине, о запретной для меня Польше, и тогда я потерял себя окончательно.

Мицкевич вдруг замолчал. Глядя куда-то вдаль, неторопливо покачиваясь в седле, он прочел нараспев по-польски (компьютер в линзе исправно выдал неуклюжий русский перевод):

– Виновна ль ты, что вся полна ты обаянья

И что горит твой взор, как луч златого дня?..

Не вверилась ли ты мне слишком – от незнанья?

Не слишком ли творец нам много дал огня?..

Настроение польского гения из возвышенно-романтического перекатилось в меланхоличное. Демонстративно и как-то театрально он вытер слезу не очень чистым кружевным платком.

Нужно было встряхнуть Мицкевича.

– Красивые стихи, Адам.

– Увы, я больше не пишу. Как женился, так и все…

– Как же звали вашу польскую музу? Слышала, что польские женщины самые красивые в Европе, но у них порой бывают забавные имена. Ржачна Отрыжка или Вражина Бражка? Или, быть может, Куражка Доржочевшски?

Мицкевич покачал головой и горько улыбнулся:

– Нет, Жорж, ее имя куда проще. Каролина Собаньская.

Огромное досье на графиню Собаньскую зарябило у меня в глазах. Шпионка, доносчица, развратница. Работала на де Витта и на самого Бенкендорфа, специализировалась на творческих, богемных личностях. Интересная дамочка… Но о коварных польских графинях, разбивающих сердца впечатлительным поэтам, я решила поговорить позже, потому что моя кобыла, радостно заржав, рванула вперед: меж деревьев показался особняк Жорж Санд.

Мы приехали в Ноан. Дом был небольшой, двухэтажный, с высоким чердаком-мансардой. Его выстроили из светло-бежевого камня. Особый европейский уют создавали белые ставни на окнах, красная черепичная крыша и вьющийся по стенам виноград. На поляне напротив главного входа раскинула ветви большая гортензия. Не такая старая, как в наше время, но, несомненно, та же самая. Кстати, по размеру дом оказался так себе – ничего особенного, чуть больше родительской дачи, хотя мы и не бароны.

Закрыв глаза, я вдохнула поглубже – вот он, Ноан: сочная июньская зелень, море цветов… и дивная фортепианная музыка, идущая откуда-то из глубины старинных стен. О, там играет Шопен!

Моментально забыв о своем Вергилии, я быстро соскочила с лошади, кинула поводья возникшему ниоткуда конюху и побежала к тяжелой дубовой двери – за ней был мой гений!

Бросила шляпу, перчатки и хлыст слуге:

– Найдите Мицкевичу комнату. Так, где мой Шопенчик?..

– Господин еще не вставал.

– Это в двенадцать-то часов дня? А как же музыка?..

Не слушая оправданий безликого лакея, я рванула на звук фортепиано. Мимо высокой лестницы, наверх, мимо анфилады комнат. Я ворвалась в залу, боясь потревожить исполнителя, замерла в неуклюжей позе.

Уют в большой комнате создавала светло-зеленая обивка стен, хорошо гармонирующая с золотистыми портьерами, мебелью светлого дерева и множеством цветов в вазах. Изюминкой здесь был, разумеется, прекрасный рояль у окна. Тот самый легендарный рояль, темно-коричневый с золотой окантовкой, который Камиль Плейер сделал специально для Фредерика. Шопен постоянно возил этот (далеко не маленький) инструмент за собой, не расставался с ним никогда, даже на Майорке. Его транспортировка обходилась немаленьких сумм, которые оплачивала мадам. Но что – деньги, когда для композитора этот рояль был одним из органов чувств, позволяющий показать музыку именно такой, какая она пришла ему в голову.