Чтение онлайн

— Понятно и печально, дорогой Александр Михайлович.

— Нам дано указание, — продолжал Игнатьев, — хранить добытое оружие в надежных местах до той поры, пока оно снова не станет нужно партии. Рабочие дружины создают уже тайные хранилища. Наши склады— малая часть арсенала вооружения петербургских рабочих, однако работы хватит и нам. Намечено устроить хранилища на Лесном, в Сестрорецке и в Ахиярви. Я бы просил, чтобы вы и Березин выехали со мной в Ахиярви, где нас ждут рабочие Сестрорецка.

Буренин согласился.

На станции Райвола их ждал Микко с «Лизой». Игнатьев и Буренин устроились с одной стороны тарантаса, Березин и Микко — с другой, и лошадь весело побежала по знакомой дороге. Возле деревни Кивинапа крестьяне остановили Игнатьева и выразили сожаление, что уже лето, а его превосходительство не привезло в этом году ни одного воза золы. Игнатьев посочувствовал крестьянам, но уверил, что ничем теперь помочь им не сможет, так как зольная коммерция стала убыточна, и откланялся.

В Ахиярви, в лесу, их ждали восемь рабочих во главе с Поваляевым. Места устройства складов были заранее определены. Двенадцать человек разбились на две группы и не очень близко друг от друга начали рыть землю... Несколько дней они сооружали глубокие склепы, опускали в них ящики с оружием. Сверху склепы крыли бревнами, засыпали толстым слоем земли, накрывали все это дерном и сажали елки.

В сентябре пошли осмотреть подземные склады. Впереди шагали, понурив головы, Игнатьев и Микко, а сзади — Березин и Буренин. Глядя в спины хозяина и работника, Березин заметил в сочувственном тоне, что «классовые враги» одинаково горько переживают оттяжку революции.

Склады оказались в порядке. Зелень дерна слилась с окружающей травой, некоторые елки принялись. Стоя возле одной из них, все четверо вдруг загрустили, точно у могилы. Да и была здесь могила больших трудов и наилучших надежд, которые, быть может, похоронены здесь навсегда. Навсегда?! У Игнатьева к горлу подступил ком. Тяжелое, волнующее чувство овладело всеми, и никто не мог выразить его словами. Неожиданно нашел верные и простые слова Микко.

— Я дал бы многое, чтобы узнать, на сколько аршин вырастет эта елка, когда мы придем к ней за оружием, — сказал он, ища глазами над деревцем точку на фоне хмурого неба.

— Не знаю, сколько аршин ей расти, но точно знаю, что расти ей до самой революции, — в тон ему ответил Игнатьев.

Боевики покинули лес. Небо стояло над ними низкое, затянутое свинцово-черными холодными облаками. Дул промозглый ветер. Возвращались еще больше удрученные, занятые одним мучительным вопросом:

Когда же срубят елки?..

сентябре 1908 года Игнатьев по заданию ЦК партии выехал в Париж. Там он встретился с Лениным и Крупской. Вождь партии встретил его с дружеской простотой, взволновавшей Игнатьева, долго беседовал с ним. Игнатьев выполнил возложенные на него партийные поручения, пожил во Франции восемь месяцев и выехал в Швейцарию к Сагредо. Супруги Сагредо учились на медицинском факультете Женевского университета. В то лето они отдыхали у границы Франции, в деревне Люсанж Бон-сюрминож. Часов в восемь утра Игнатьев подъехал к уютному, утопающему в цветах коттеджу. «Андрей Андреевич» — или, по-настоящему, Николай Петрович — в белых брюках и голубой майке умывался на веранде, громко фыркая. Завидя его издали, Игнатьев крикнул:

— Вот в какой тихой заводи обитают наши некогда боевые друзья! Привет!

Сагредо поднял голову, его смугловатое украинское лицо осветилось радостной улыбкой. На ходу вытираясь полотенцем, он сбежал с веранды и кинулся обнимать друга. На знакомый голос с криком прибежала и Софья Борисовна. Обнявшись, друзья несколько секунд тискали друг друга, а потом, разнятые Софьей Борисовной, вошли в дом. Завтрак прошел в оживленной беседе об общих друзьях и знакомых. В течение двух дней они разговаривали о делах в России. Когда же взаимная любознательность была удовлетворена, Игнатьев попросил друга сопутствовать ему в экскурсиях по Швейцарии.

Начали с походов в горы. Поднимались мимо чистых белых домиков, садов, красивых декоративных растений, бродили по зеленым росистым склонам гор, изумляясь богатству и разнообразию швейцарской природы.

Ненасытный во всем, что касалось природы и общества, Игнатьев отдавал должное не только флоре и фауне этой маленькой страны, но и быту и нравам ее жителей. Обоих друзей интересовала деятельность различных обществ, к услугам которых они нередко прибегали. Члены общества охотников, альпинистов, велосипедистов обслуживали за плату кого угодно, поэтому в обществе велосипедистов, например, состояли пожилые толстяки, в жизни не ездившие на велосипедах, но дающие их напрокат. Более бескорыстными оказались общества семидесятилетних и восьмидесятилетних курильщиков. Семидесятилетние подолгу дебатировали по поводу формы и длины бороды для членов общества. Две фракции курильщиков — трубочники и папиросники — много спорили о том, что лучше курить — трубку или папиросу — и какой табак лучше.

Жители швейцарских деревень вели тихую примерную жизнь, стараясь не терять зря времени. В полдень крестьянки несли на головах громадные корзины с едой для мужей, работающих в поле, и на ходу вязали чулок. Без дела швейцарцы не проводили ни одной минуты, но и не торопились в труде. По гладким асфальтированным дорогам чинно плыли омнибусы и кареты, снабженные тормозными рычагами. Лошадям не позволялось прибавить лишнего шагу, чтобы не растрясти какую-нибудь богатую английскую туристку. Русского же человека раздражала эта монотонная, построенная на мелком расчете, лишенная душевных волнений жизнь.

— Разве это жизнь?—с досадой говорил Сагредо.— Нет, такая жизнь не по нас. Мы живем хуже, но интереснее.

— А не кажется ли вам, Николай Петрович, что в педантической неторопливости, степенности, антипатичных нашему душевному складу, есть что-то, унижающее народ?.. Да, вы правы, мы пока живем хуже их, но когда придет пора лучшей жизни, мы и тогда не станем жить так, как они живут. Смотрите, как они осторожно ездят по гладеньким дорогам да притормаживают. Смотреть ведь противно, — сказал рассерженно Игнатьев.

Сагредо глянул на него и, улыбаясь, спросил:

— Вы всегда были практиком-прозаиком, Александр Михайлович, и теперь я диву даюсь, слушая ваши столь возвышенные речи. Что это на вас накатило?

— Наглядишься вот этого, так накатит. Уж очень бережно, до тошноты бережно относятся к себе люди в этой стране. А страна-то какая! Иной раз посмотришь на скопление ее гор, на бездну ущелий, буйные реки, нависшие над пропастью суровые скалы, снежные обвалы, черные громады туч, послушаешь вой горных ветров и кажется, что земля и небо разбушевались, взбунтовались против застывших порядков природы. А люди — покладистые, как байбаки, живут невозмутимо, мелкими утробными интересами. И невольно напрашивается сравнение: у нас в России природа не вздыблена, спокойно величавы ее просторы, не очаровывает взора туриста хлипкое, серое петербургское небо, но у нас непокорны люди, вздыбился народ — искатель правды, бушуют по всей стране стачки, и в городах алеют не розы, а кровь человеческая.

— Да вы, дорогой мой Александр Михайлович, заговорили, как истинный поэт, — воскликнул Сагредо. — Не подозревал я за вами таких способностей... Только, видите ли, швейцарцы не виноваты в том, что у нас алеет кровь, а не розы...

Друзья расплатились с извозчиком и направились к пристани Женевского озера, прибрежная красота которого поразила Игнатьева. К берегу причалил пароход и по трапу начали спускаться праздно шатающиеся буржуа всех стран. При взгляде на них, на их самодовольные лица, Игнатьев почувствовал себя как-то нехорошо.