Чтение онлайн

— А как темно... Мамынька, глаза мои ничего не видят!.. Открытые и не видят!.. Ой, страшно... Я лучше закрою глаза... Вот так, — мучительно выдавил он и сомкнул веки.

Гвардейцы выпрямились. Обстрел кончился, и наступила жуткая тишина. Юноша больше не говорил, а лишь стонал все слабее, слабее и, наконец, затих...

Воины обнажили стриженые головы, молча перекрестились. Игнатьев в оцепенении продолжал поддерживать безжизненную голову, уставившись влажными глазами в восковое лицо.

Похоронили Васю скромно. Трижды отсалютовали винтовочными залпами, и на бранной земле вырос еще один холмик. По приказанию фельдфебеля на холмике поставили березовый крестик. Игнатьев аккуратно выжег на дощечке имя, фамилию, отчество, год рождения, дату гибели и прибил ее к кресту. У основания креста прапорщик положил букет ранних полевых цветов.

Поздно вечером Чупрынин направился к Игнатьеву. Проходя мимо землянки Рощина, он услышал приглушенные голоса. Чупрынин приостановился, прислушался. Судя по тону разговора, спор или ссора шла давно.

— ...Вы даже не исполнили своего воинского долга, не приняли участия в похоронах погибшего гвардейца, — раздраженно кричал Игнатьев.

— Оставьте, Александр Михайлович, каждому погибшему отдавать долг, — воевать некогда будет.

— Соколов — не «каждый», сегодня он один погиб у нас.

— Я не смог принять участия, я был вызван в штаб бригады.

— Вы говорите неправду, поручик, вы лжете, вы не пришли потому, что были фактическим убийцей юноши. Вы боялись гнева солдат, вы испугались их, да, да, вы» испугались, вы трус, жестокий человек и жалкий, презренный трус...

Чупрынин хотел, было, зайти в землянку, думая, что ссора перерастет в драку, но не решился, опасаясь навлечь на себя гнев командира батареи. А Рощин говорил против обыкновения спокойно, защищаясь и не называя прапорщика, по привычке, солдатским адвокатом.

— Не надо принимать так близко к сердцу всякую смерть, на войне так нельзя, — увещевал он Игнатьева.

— Вы бессердечный, гнусный человек, — отрезал Игнатьев и вышел, хлопнув дверью.

Чупрынин прижался к дереву, уступая дорогу прапорщику.

Попав из света в кромешный мрак ночного леса, Игнатьев ничего не видел. Он шагал осторожно, нащупывая ногами землю. Когда глаза немного привыкли к темноте, перед ним смутно стали вырисовываться стволы сосен. Он задумчиво глянул в безоблачное небо. Оно было таким же необъятно далеким, как и всегда, засеянное мириадами таинственно мерцающих звезд.

В землянке жили двое: он и подпоручик Дмитриев, Игнатьев не застал подпоручика на месте. Очевидно, тот играл у кого-то в карты. Не успел Игнатьев снять шинель, как постучали в дверь. Это был Чупрынин. Он извинился за беспокойство и, упершись головой в потолок, отдал честь. Прапорщик предложил Чупрынину сесть. Тот осторожно присел на нарах из жердочек.

— С каким делом, Иван Андреич? — спросил Игнатьев.

— Гвардейцы очень сердиты на их благородие — подлеца Рощина. Не желают ему простить васькину смерть. Припомнили заодно и все старые его изуверства. Одним словом, хотят кончить его потихоньку во время боя. Говорят, кое-где солдаты таким манером рассчитывались с офицерьем.

— А что вы думаете по этому поводу, — спросил Игнатьев, сбивая нагар бумазейного фитиля со снарядной гильзы-лампы.

Пламя ярче осветило лица собеседников. Младший фейерверкер попытался прочитать в заблестевших глазах Игнатьева его мнение и ответил:

— Думаю, что это не дело. А все же убьют его, обязательно убьют.

— Видно, Иван Андреич, что ваше мнение не совпадет с вашим желанием, — прищурив глаза, сказал Игнатьев.

— Разумеется, не часто можно совершить то, что желаешь.

— Ну, а кто, по-вашему, особенно зол на Рощина, кто больше, способен исполнить подобную казнь?

— По-моему? — переспросил Чупрынин, поморщив широкий лоб, — по-моему, на лейб-гвардии поручика крепко злы, скажем, Фокин, Коровин, наш хохол Ткаченко, да и добряк Татищев исходит лютой злостью против него.

— Позовите утром ко мне всех четырех, а сейчас — спать.

Чупрынин понимающе кивнул головой, повернулся кругом и вышел.

Утром пятеро солдат и прапорщик расселись под деревьями, вдали от землянок. Игнатьев осведомился, кто откуда. Татищев и Коровин оказались рабочими из Петербурга, Фокин — сибирским крестьянином, Ткаченко — бочаром из-под Херсона.

— Вам известно, зачем я вас позвал? — спросил Игнатьев.

Солдаты сказали, что им ничего неизвестно.

— Чтобы поговорить с вами насчет Рощина. Вы, кажется, приговорили его к смерти?

От неожиданности, словно от удара, они подались назад, переглянулись, метнули подозрительные взгляды на Чупрынина.

— Не смотрите так на Чупрынина. Он вас не предал, — продолжал Игнатьев своим мягким, неторопливым тоном. — Обещайте и вы сдержать тайну об этой встрече, а за него я ручаюсь.

— Разумеется, ваше благородие, об чем разговор, — довольные, загудели гвардейцы.

— Нас шестеро, — сказал прапорщик, сделав ударение на слово «нас». — Я бы хотел, чтобы мы действовали сообща, согласны?

Все доверительно кивнули. Игнатьев пользовался среди солдат большим уважением. Авторитет его особенно вырос после одной истории. Однажды Рощин намеревался устроить экзекуцию над гвардейцем, несмотря на то что телесные наказания запрещались. Для назидания другим он собрал весь личный состав батареи, привели людей и из соседних подразделений. Осужденный к 50 палочным ударам уже лежал ничком на земле с обнаженной спиной. Не вынося диких картин экзекуций, Игнатьев бурно запротестовал, отказался присутствовать. Рощин приказал ему остаться. В присутствии солдат между офицерами разыгралась неприятная сцена. Под конец Рощин выхватил шашку и вне себя закричал, наступая на Игнатьева: «Ни с места, вы должны присутствовать, иначе я зарублю вас!» Игнатьев круто повернулся спиной к Рощину и, не говоря ни слова, пошел прочь. В рядах артиллеристов послышался глухой, зловещий ропот. Рощин растерялся. Экзекуция не состоялась. С тех пор гвардейцы с открытой душой шли к Игнатьеву за советами, делились с ним своими затаенными мыслями, одному ему доверяли свои нужды.

И вот теперь солдаты сближались с прапорщиком еще больше. Вместе с ним они готовы были решить судьбу Рощина. Прапорщик дурного совета не даст, его надо слушать.

— Прежде чем исполнить замысел о справедливой каре, — говорил Игнатьев, — нам следует уяснить, каким образом лучше всего осуществить эту кару. Вы хотите, например, застрелить Рощина во время боя и выдать дело так, будто он сражен вражеской пулей. Заметим сразу, что немецкие пули до наших артиллерийских позиций не долетают.