Время не ждёт
Шрифт:
Все трое сели в трамвай. До полиции надо было ехать минут двадцать. Игнатьев продвинулся вперед с папкой в руках, предавшись мыслям об этой кляузной истории. Вдруг он оглянулся и заметил, что Карский соскочил на ходу и побежал через улицу. Сердце вздрогнуло. Неужели измена? Но почему чиновник не погнался за ним?.. Да где же он? И только тут Александр Михайлович заметил, что и полицейский чиновник бежит далеко впереди Карского. Соскочив на полном ходу с трамвая, Игнатьев погнался за ними.
На улицах Берлина происходило нечто небывалое. Пожилой штатский человек гнался за полицейским офицером, силясь поймать его. Сотни прохожих немцев останавливались на тротуарах и удивленно, со страхом таращили на бегущих глаза. Полицейский чиновник трижды пересек улицу, лавируя между автомашинами. Карского едва не сшиб мотоцикл. Полисмен пронзительно засвистел и задержал его. Полисмену показалось, что рассвирепевший или обезумевший штатский покушается на жизнь должностного лица, да еще старшего по чину. Грузноватый Георгий Петрович, тяжело отдуваясь, захлебываясь воздухом, с трудом объяснил полисмену причину столь необычного происшествия. Полисмен не погнался за аферистом и, не поверив техноруку, повел их в участок.
В полиции выслушали и высказали предположение, что сбежавший не иначе как переодетый агент частного бюро детектива, и пообещали разыскать его. На прощанье чиновник полиции сказал предупреждающе:
— Вы будьте осторожны с этим народом. Очутившись на улице, изобретатель и технорук переглянулись и дружно расхохотались.
— Вот вам и детективный роман. Надеюсь, на этом и кончится охота незадачливых Шютте и Ульмана за моим изобретением, — заключил Александр Михайлович.
Однако он оказался плохим пророком. Вернувшись как-то после недолгой отлучки в лабораторию, он еще издали услышал голос Марии Федоровны, отчитывающей Георгия Петровича.
— Вы и Александр Михайлович и все изобретатели работаете, теряя головы. Вам нельзя доверять даже маленького хозяйства... Нет, видимо, мне надо взять заведывание лабораторией в свои руки и навести в ней порядок... О, вы меня ужасно расстроили, ужасно!
Взволнованный Игнатьев подбежал и спросил:
— Что произошло, Мария Федоровна?
— Ах, Александр Михайлович, наконец-то приехали, здравствуйте! Что случилось?— переспросила Мария Федоровна...— Полчаса назад украли сценарий фильма о вашей технике.
Почти ежедневно из Москвы поступали радостные вести. Заводы сообщали об удачных испытаниях, правда, не всех резцов, но многих из них, и давали заказы на новые серии инструментов системы Игнатьева. Удовлетворить этот растущий спрос лаборатория не могла, тем более что отходы ее производства были велики. Еще больше таких запросов поступало в Главметалл, который, в конце концов, вызвал Игнатьева в Москву на переговоры.
Собираясь в путь, изобретатель быстро закончил неотложные дела. Он подготовил материал о методе продольной электросварки тонких стальных лент, написал заявку в патентамт и новую доверенность Марии Федоровне для получения патента. Эти меры Александр Михайлович предпринял, чтобы помешать похитителям сценария фильма стать «авторами» новой технологии. Затем он изготовил около ста пятислойных резцов-столбиков, которые, по его мнению, имели наиболее удачную схему. Их слои были соединены с помощью лентосварочной машины лучше, чем это можно было сделать на сварочных машинах любой из немецких фирм.
В Главметалле давно собирались вынести решение о переходе на массовое производство самозатачивающихся резцов, но оттягивали из-за яростного сопротивления противников Игнатьева. Особенно рьяно восставал против оригинальной новинки один из руководителей треста «Электросталь» Бабурин. Он не гнушался никакими средствами, чтобы опорочить достижения Игнатьева. Бобурин называл его изобретение фикцией и нарочно заставлял рабочих резать металл при режимах, которых резцы Игнатьева не могли выдержать. И резцы быстро тупились, гнулись, ломались, либо не показывали эффекта самозатачивания. С другой стороны, значительная доля резцов была неудачна и тупилась даже при соблюдении указанных изобретателем режимов. Через своих ставленников на заводах треста «Электросталь» Бабурин собирал материал против новинки и, выступая на технических заседаниях, сеял среди специалистов недоверие к ней.
Но на этот раз противники разминулись в пути. Приезд Игнатьева в Москву совпал с командировкой Бабурина в Берлин. В торгпредстве Бабурин обошел всех знакомых сотрудников и клеветал на изобретателя. В беседе с Марией Федоровной он доказывал абсурдность самой идеи самозатачивания и, полагая, что убедил ее, назвал эксперименты Игнатьева очковтирательством человека, ищущего легких путей к славе.
— Вы, Мария Федоровна, не сведущи в вопросах техники, — продолжал Бабурин, — поэтому поверили Александру Михайловичу. Я же ему нисколько не верю. Вот зайду в лабораторию, ознакомлюсь с технологией изготовления инструментов и докажу всем, что Игнатьев не своим делом занимается...
Мария Федоровна действительно не знала техники, но в людях она разбиралась очень хорошо, поэтому она взяла телефонную трубку и, позвонив Карскому, приказала сердитым голосом:
— Георгий Петрович, к вам собирается в гости инженер Бабурин. Так вы ни в коем случае не пускайте его в лабораторию, чтобы ноги его там не было, поняли?!—хлопнула трубкой и встала, бледная, гневная.
Бабурин тоже встал, испуганно глядя на нее, хотел сказать ей что-то, но вошел посетитель, и Мария Федоровна занялась им.
В это время сто резцов-столбиков, доставленных Игнатьевым в Москву, испытывались на заводах. И здесь произошли вещи, которые должны были, с одной стороны, порадовать злобствующего Бабурина, а с другой — огорчить его. Недочет, который был замечен еще в Финляндии в многослойных бритвах, обнаружился при испытании резцов с особой силой. Из 100 резцов 85 либо не самозатачивались, либо обнаруживали эффект самозатачивания в очень незначительной степени. Эти резцы оказались по существу браком, причина которого заключалась в диффузии.
Сталь различной твердости, как было сказано выше, имеет различное содержание углерода: от 0,1 процента— железо, до 1,3 процента — самая твердая сталь. Во время электросварки в пластинках металла происходила диффузия, перемещение углерода из одной пластинки стали в другую. Таким образом, мягкая железная пластинка, насыщаясь углеродом, превращалась в стальную. Другие слои лезвия тоже меняли свои качества— одни становились мягче, другие — тверже, и вследствие этого нарушалась вся намеченная «гамма» прочностей. Диффузия была настоящим бедствием для изобретения, но Игнатьев не сдавался. Он проделывал множество опытов, тщетно пытаясь устранить это бедствие. Еще в Финляндии после долгих поисков Александр Михайлович вдруг сообразил, что если сделать заготовки многослойных инструментов из толстых пластинок, а потом путем холодного проката уменьшить толщину заготовок до нужного размера, то «гамма» прочностей не нарушится. Опыт удался, но не полностью. В дальнейшем он был повторен на резцах. В одной и той же партии резцов оказалось, что диффузия появлялась не в одинаковой степени, а у некоторых резцов последней партии ее и вовсе не было.
Пятнадцать резцов-столбиков из ста показали хорошие результаты. Они работали без заточки день, два, три дня, а два резца проработали в присутствии комиссии Главметалла в течение шести дней и укоротились от износа настолько, что их уже нельзя было зажать в державке. За 48 часов эти резцы сняли по три тонны стружки. «Три тонны стружки без заточки резца!» Этот возглас изумления можно было услышать на всех этажах здания Оргаметалла, в цехах московских заводов, куда с быстротой молнии долетала весть о небывалом в истории резания рекорде стойкости инструмента.