Чтение онлайн

Саруман подан в романе в исторической перспективе. Первоначально он — Белый. Это своего рода титул, соответствующий могуществу морального начала и позитивному характеру деятельности главы Белого Совета волшебников. Но Толкин, у которого масштаб ценностей извлечен из Котла, нравственного самосознания народа, считает, что коренной изъян присущ Саруману уже в это время: он штудирует сказания о Кольцах Власти и не интересуется хоббитами.

На равнодушии, а затем и презрении к обыкновенному человеку и народу основаны широкие планы установления технократии, с которыми связана эволюция Сарумана, вызывающая отчетливые ассоциации со сциентизмом. Созданию ассоциативного поля служат и прямые высказывания персонажа, и особенно изображение его твердыни Изенгарда (Железная Крепость, в русском переводе — Скальбург). Замкнутый круг скальной стены, в центре которого вздымается Ортханк, Башня Хитрого Разума — это особенное, единственное в своем роде Кольцо Сарумана. Впечатляющий пейзаж Изенгарда, весь пронизанный оценочными моментами, заставляет вспомнить «ужасающие заводы морлоков» из эссе «О волшебных сказках». Круглая равнина вся изрыта подземными ходами и глубокими пещерами, где разместились кузницы и мастерские оружия. Земля дрожит от вращения железных колес, султаны дыма и пара поднимаются, окутывая Ортханк, к которому сходятся дороги, обозначенные вместо вырубленных деревьев медными и железными столбами с натянутыми между ними цепями. Тысячи жителей твердыни Сарумана — работники, воины, рабы, слуги — находятся на одном положении с выращиваемыми для битв волками. Эти жители — усовершенствованная, специально выведенная раса орков, назначение которых — выполнять определенную функцию. Разбираясь в «металле и колесах», Саруман живое, растущее ценит только если оно ему полезно, служит сиюминутным целям.

Знания, Управление, Порядок — девиз, на котором зиждется Изенгард как социальное установление и который Саруман хотел бы распространить на все Средиземье. Пытаясь «оседлать бурю», использовать эпоху ожесточенного столкновения тьмы и света, он, как многие апологеты технократии, хочет союза с авторитарной властью, надеясь определять ее курс, контролировать ее, «может быть, и сожалея о зле, содеянном по пути, но одобряя высокую конечную цель». У поколения читателей, переживших войну, это изречение вызывало отнюдь не академические ассоциации, к сожалению, сохраняющие зловещую актуальность и в наши дни. Впрочем, Саруман и сам стремится к захвату Кольца Всевластья, он коррумпирован им и хотел бы занять место Саурона. Это позволяет расценивать Изенгард как малую копию, детскую модель «твердыни, арсенала, тюрьмы, кузницы» — Барад-дура, Темной Башни Саурона. Изенгард — это шаг к той связанности сознания, которая наиболее существенна в ассоциативной сфере Кольца.

Элитарность технократической программы «исцеления мира» постоянно видна в призывах Сарумана к Гэндальфу: изгоняй из мыслей «малых сих». «Пусть они ждут наших решений!»

Проблемы, выдвинутые научно-техническим прогрессом, часто привлекали авторов социальных утопий и антиутопий. Не столь давно издательство «Радуга» выпустило на английском языке роман К. Уилсона «Паразиты сознания» (1967), который по трактовке этих проблем можно назвать апологией Сарумана. Хотя, на первый взгляд, может показаться маловероятной связь с технократическими идеями книги, рекомендующей эволюцию человека в качестве выхода из кризиса буржуазной цивилизации, связь эта лежит на поверхности. Сам мозг человека представляется Уилсону машиной, которую владелец использует недостаточно эффективно. Герой книги, Гилберт Остин, с помощью специальных приемов расширяет свои знания о возможностях этой машины и начинает применять ее для непосредственного воздействия на материальный мир и для контроля над созданием других людей. Мозг делает ненужной технику, так как сам является универсальным техническим приспособлением. В тех случаях, когда его энергетические ресурсы все же недостаточны, применяется соединение мозговой машины Остина с мозговыми машинами его учеников. Тут уже возможности не ограничены: «посвященные» концентрированным усилием сознания заменяют двигатель ракетного аппарата, генерируют силовой луч, столкнувший Луну с орбиты, и т. д. Техническая элита подчиняет себе политическую власть и приводит дела человеческие к вполне сарумановскому благополучию под знаком Знания, Управления и Порядка.

Во «Властелине Колец» есть глава «Голос Сарумана», где описана последняя попытка мудреца превратить поражение в победу, разъединив противников. Голос Сарумана обладает гипнотической силой внушения, так как убеждает каждого участника разговора, что союз с Изенгардом был бы тому полезен. Речи Сарумана вместе с тем восхваляют его собственное великодушие, незлобивость, желание простить несправедливые обиды и вместе с элитой принять участие в трудах на благо мира. Вся книга Уилсона представляет собой такую же речь героя, желающего показать, как благотворно используется мозговая машина мудрым технократом; но гипноз сарумановского голоса в отношении читателя «Паразитов сознания» дает трещину: открытый антидемократизм, отвращение к простому человеку как опоре рутины и застоя в истории, иронические кивки в сторону «старомодности» понятий совести и уважения к человеческой личности — все это позволяет ясно видеть, что будущее, сотворенное для Земли героями Уилсона, — это Мордор. Технократия неотделима от элитарности, сциентизм закрывает путь к творчеству основной массе человечества.

Мудрец Гэндальф во «Властелине Колец» один среди волшебников заинтересован в обитателях захолустной Хоббитании, податливых, как масло, но упругих, как корни старого дерева. Он верит в их способность сопротивляться подчиняющей воле Кольца Всевластья и с «трудами маленьких рук» связывает надежду на его уничтожение. Решение вопроса о человеке проводит границу между Гэндальфом и Саруманом. Когда Гэндальф принимает титул Белого, окружающие замечают его сходство с Саруманом. «Да, я Саруман — Саруман, каким он должен был быть!» — восклицает он и становится вдохновителем и активным участником коалиции против Мордора. Его попытки привлечь к ней и Сарумана мотивируются не только прошлыми заслугами, но и «большой пользой, которую тот мог бы принести», если бы правильно употребил свои технические познания. Научно-технические достижения в той системе «присвоения», в которой они существуют, направлены против человека. Но в романе есть и нерушимые башни, и вечные дороги, и даже «палантиры» — своего рода телевизоры, созданные древними нуменорцами, жившими еще без Колец. Они не несут на себе печати зла, могут служить и свету, и тьме, как служат разным началам башни-близнецы Минас Моргул и Минас Тирит.

Фантастический образ владельца Изенгарда имеет и другую ассоциативную сферу, уже не так непосредственно связанную с эпохой создания романа, актуализированную скорее более близкими нам по времени явлениями. Тень Сарумана встает в воображении, когда с авторитетной трибуны звучат слова о том, что порою наука попадает в руки лукавцев, обманывающих народ обещаниями, льстивых честолюбцев, вожделенно мечтающих о славе, слова о том, что в руках таких людей наука губит, умерщвляет, превращает в сточную яму природу, а значит, совершает убийство ее и человека [37] . Может быть, именно эта ассоциация заставила Толкина назвать Изенгард «кладбищем беспокойных мертвецов»?

Образ Сарумана, как видим, актуален не только для 50-х годов. В наиболее общих и широких чертах он обращен ко всей технической эре. Саруман, каким он изображен, не раскроет перед читателем психологических глубин, не введет во внутренний мир «отцов» водородной или нейтронной бомбы, но он побуждает вынести им нравственную оценку. Принцип типизации, примененный в книге, тот же, которым Толкин восхищался в «Беовульфе», — обобщение нравственного содержания, сочетание архитипических схем с индивидуальными деталями. «У воображаемых существ внутренний мир снаружи; они — зримые души», — писал о героях Толкина К. С. Льюис, его соратник по кружку «Инклингов». Во «Властелине Колец» это относится не только к эльфам и гномам. Почти все «волшебные» персонажи ориентированы здесь на какой-то прообраз: Саруман — злой колдун, и этого достаточно, чтобы воображение вступило в действие.

Единственное исключение — образ центрального героя, Фродо, в структуре которого существенную роль играет разработка эволюционирующего характера. И не случайно именно созданный современными художественными средствами образ Фродо делает отчетливо современной моральную проблематику книги. Побег снова привел Толкина к своему времени и позволил увидеть не только тьму, но и подлинные ценности, отменяющие банальность и серость вместе с «присвоением».

Героизм — нечастый гость в послевоенной западной литературе. Скорее, ей свойственна тенденция к утверждению антигероя в качестве обычного и даже нормального продукта своего времени. Только «масскультовские» поделки продолжают тиражировать суперменов, чье право на интерес читателя подтверждается исключительно демонстрацией силы. Книга Толкина — одна из немногих, в которых заключена нравственная концепция, дающая надежду. Может быть, поэтому она и стала так дорога многим людям.

Выражение этой концепции не исчерпывается образом Фродо, хотя он и занимает центральное место. Существенно, что для нее оказался необходим коллектив, «товарищество» добровольных помощников, связанных общим Делом. Члены этого сообщества — представители разных Свободных народов Средиземья. В общей борьбе рушатся разъединение и недоверие, посеянные между ними Сауроном, укрепляются общие нравственные ценности, создается миниатюрный Котел, из которого уже выходят первые песни, в котором готовится варево будущих сказаний.

Еще более существенно, что, когда Фродо и Сэм отделились от спутников, на последних этапах пути в Мордор их проводником-предателем, а затем преследователем становится Горлум, стремящийся завладеть Кольцом. Фродо и Сэм — хоббиты. Горлум тоже происходит от какой-то ветви этого странного народца: его внешний вид искажен, как и внутренний мир, но когда в сумятице его одержимости прорывается голос нежности, проглядывает и прежний облик — «старый изможденный хоббит».

О хоббитах Толкин сказал в одном интервью, что это просто жители английской деревни — без особого воображения, но храбрые, и это помогает им выжить. Поэтому отвлечемся от фантастического происхождения персонажей и будем прямо говорить о человеческих ценностях, вовлеченных в путешествие к Роковой горе.

Эволюцию образа Фродо определяет нравственный рост. Его история — история «выборов», нравственных решений, на которые вынуждают его обстоятельства. Чем выше потенциал и человеческая ценность этих решений, тем глубже у героя понимание борьбы, идущей в Средиземье.

Первый «выбор» Фродо — уход из Хоббитании (он боится стать причиной ее порабощения Сауроном) — еще поддержан личной страстью к приключениям за пределами милого захолустья, где ничего не случается. Воле Кольца герою еще нечего противопоставить, и относительно благополучная развязка (раненый Фродо все же добрался до Раздола) — результат заботы, опеки и поддержки мудрых советчиков и защитников. В пути Фродо получил первую рану — от кинжала Черного Всадника — и стал видеть окружающий мир серым и расплывчатым, погруженным в сумерки. Нити ассоциаций, связывающие неясное видение с банальностью «присвоенного» мира, ведут за пределы романа, к теории. В самой же книге «приложимость» этого мотива, как и всех приключений, еще очень неопределенна, мир еще настолько таинствен, что значение и масштаб происходящего непонятны ни хоббитам, ни читателю.