Время великих реформ
Шрифт:
В официальной депеше наших дипломатов говорится далее: «Il rеsulte de l’ensemble de ces dеclarations faites dans les termes les plus pеremptoires que notre Auquste Maitre a pleinement atteint le but de sa venue `a Berlin et que sa prеsence et son langage ont raffermi les bases sur lesquelles repose le maintien de la paix. Parmi les cabinets prеoccupes des dangers dont la France serait menacеe du cotе de l’Allemagnee, celui de S[ain]t James s’est placе en premi`ere ligne.
Contrairement `a son langage habituellement modеrе et meme un peu obscur, cette fois l[or]d Derby a donnе l’ordre a l[or]d Odo Russel de soutenir jusqu’aux derni`eres limites les efforts de l’Empereur pour le maintien de la paix et de mettre, le cas еchеant, ^a la disposition de S. M. toute la puissance de l’Anqleterre, si l’ambassadeur Britannique en еtait requis par nous. L’oeuvrе entreprise par notre Auquste Maitre еtait deja accomplie lorsque cette offre a еtе faite et il n’y a pas eu lieu de s’en prеvaloir» [431] . […]
431
Из всех этих деклараций, сделанных в самых решительных выражениях, следует, что наш августейший монарх полностью достиг цели своего приезда в Берлин и что его присутствие и его тон утвердили основы, на которых покоится мир. Среди правительств, озабоченных угрозой нападения Германии на Францию, более всего обеспокоен Сент-Джемский кабинет. В противоположность своим выступлениям, обычно сдержанным и даже несколько неясным, на этот раз лорд Дерби дал приказание лорду Одо Русселю поддерживать до последних пределов усилия императора в отношении сохранения мира и предоставить в случае надобности в распоряжение его величества всю военную мощь Англии, если бы мы потребовали этого у английского посла. Дело, предпринятое нашим августейшим монархом, было завершено этим распоряжением, и у них не было оснований тщеславиться этим (фр.).
[…] В 1 час государь вышел вместе с императрицей в зал, где разложены были работы Корпуса путей сообщения. Императрица пожелала собственно видеть некоторые из топографических работ Военного ведомства. Работы эти и были выложены в концертном зале: подобрано было, разумеется, только то, что могло интересовать императрицу.
Более всего внимание ее величества остановилось на карте Турции, показывавшей нынешнее распределение турецких войск, направленных против Боснии, Герцеговины и Сербии. Императрица принимает близко к сердцу нынешние дела турецких славян и не скрывает своего негодования на то, что наша дипломатия держится в этом вопросе такой пассивной роли.
Императрица выражалась в этом смысле при многих офицерах Генерального штаба и других лицах, присутствовавших при осмотре карт; в том же смысле возобновила со мной разговор и позже, перед обедом.
С глубокой скорбью говорила она о страшном кровопролитии, которое именно теперь происходит на театре войны. По последним телеграммам, инсургенты [432] четыре дня дрались с сильными турецкими войсками и, не имея уже боевых припасов, бились на ятаганах. Когда я сказал, что надобно возлагать надежды на лучший оборот дел, когда государь поедет за границу, императрица со вздохом сказала:
432
Инсургенты (от лат. insurgentes – «повстанцы») – вооруженные отряды гражданского населения, противостоящие властям.
– А до тех пор? – Сколько бедствий вынесут эти несчастные! […]
[…] В Петергофе, так же как и здесь в Петербурге, исключительные предметы всех разговоров и толков – здоровье государя и восточный вопрос. До приезда государя ходили самые зловещие слухи о растроенном его здоровье и упадке нравственном; с прибытием же его несколько успокоились; однако ж нашли его сильно исхудавшим. Доктор Боткин (осмотревший государя во вторник) говорил мне, что не нашел в нем никаких симптомов опасных и намекнул, что истощение его может отчасти происходить от излишества в отношении к женщинам.
Говорят, что, кроме постоянных сношений с княжной Долгорукой, бывают и случайные любовные «авантюры». Рассказывают, что, например, в Эмсе, где государь большую часть своего времени проводил у княжны Долгорукой, за ним бегали стаи женщин разного сорта. Впрочем, мне кажется, что тут есть некоторое преувеличение: не всякая встреча в саду, не всякая интимная беседа глаз на глаз имеют значение любовной связи. Можно даже приписывать эти рассказы о любовных похождениях государя более назойливости самих женщин, чем его похотливости.
Возвращения государя ожидали с нетерпением, чтобы узнать что-нибудь верное о настоящем положении политики. В последние дни телеграммы с театра войны не заключали в себе никаких замечательных событий. С объявления войны Сербией и Черногорией [433] (о чем я узнал только в Одессе) и с перехода сербских войск через границу прошло уже 9 дней; по первым телеграммам о наступлении Черняева в публике уже составилось понятие о победоносном шествии его прямо к Константинополю.
433
Сербия и Черногория 20 июня 1876 г. объявили Турции войну, однако ни Сербская, ни черногорская армии, даже несмотря на поддержку России, не отличались хорошими боевыми качествами и потерпели поражение. От окончательного разгрома их спасло российское вмешательство. 31 октября 1876 г. русский посол в Турции, от имени Александра II, предъявил Османской империи ультиматум, согласно которому, в случае если Турция откажется в течение 48 часов заключить мирный договор с Сербией и Черногорией, российская армия в составе 200 000 солдат, находящихся в Бессарабии, перейдет границу Османской империи. На следующий день Турция приняла ультиматум и согласилась на двухмесячное перемирие. Мирный договор между Сербией, Черногорией и Турцией был подписан в Константинополе. Черногорская армия во главе с Николаем снова возвратила себе захваченные турками города.
Но вместо того в последующих телеграммах видно, что наступление сербов не имеет такого решительного характера, и теперь можно догадываться, что оба противника выжидают, пока стянутся их силы. При этом фазисе войны, как всегда бывает, получаемые с той и другой стороны известия нередко противоречат друг другу. […]
При таком положении дел в Турции естественно возникает вопрос: неужели Европа, в особенности Россия, могут продолжать твердо сохранять принцип невмешательства, особенно ввиду явного, гласного сочувствия, оказываемого туркам Англией и Венгрией. Любопытно было бы узнать, на чем же остановились союзные императоры после последних свиданий в Эмсе и Рейхенберге [434] . В понедельник, когда я мимоходом спросил барона Жомини (приехавшего с государем и князем Горчаковым), он, конечно, не дал мне никакого определенного ответа, а вместо того кинул какую-то странную фразу о нашей неготовности к войне.
434
2 (14) июня состоялась встреча Александра II с Вильгельмом I в Эмсе; 26 июня (8 июля) встретились Александр II и Франц-Иосиф в Рейхштадте. Свидание австрийского и русского императоров вызвало много слухов и догадок. В телеграмме из Вены от 28 июня (10 июля) говорилось: «Обе великие державы согласны относительно соблюдения принципа невмешательства, оставляя за собой право, как скоро военные действия приведут к решению, установить интимное согласие между всеми христианскими великими державами. Вообще получается такое впечатление, что всякая опасность видеть перенесение войны за нынешние ее пределы может считаться устраненной» («Новое время». 30 июня 1876 г.). Однако оставалось неизвестным, что во время этой встречи было заключено секретное и официально не зарегистрированное соглашение относительно занятия Боснии и Герцеговины Австрией, а юго-западной Бессарабии Россией.
Так как я замечал уже, что и в публике слышались какие-то смутные толки о том, будто бы Россия не может воевать и вынуждена во что бы то ни стало избегать войны собственно по растройству военных сил, то я счел нужным при первом же докладе государю взять с собой работы, подготовленные Мобилизационным комитетом при Главном штабе, чтобы объяснить государю и великим князьям истинное положение дела и устранить, по крайней мере, в них ту тревожную мысль, будто мы теперь уже вовсе не можем вести войны.
Из означенных работ было ясно видно, что, несмотря на многие еще остающиеся в нашей военной организации недостатки, никогда армия наша не была в такой готовности к войне, как теперь. Конечно, мы находимся в переходном положении, все у нас еще в разработке, и, во всяком случае, мы не можем выставить армию в том идеальном составе и устройстве, которое проектировано в последнее время; но все-таки можем выставить несравненно большие и лучше устроенные силы, чем когда-либо в прежние времена, и в особенности несравненно в кратчайший срок.
Все это я доложил вчера государю, присовокупив, что если для скорой мобилизации армии в нынешнем ее составе можно ожидать серьезных затруднений, то разве, естественно, со стороны финансов наших и, кроме того, по неразрешению Государственным советом давно уже разработанного проекта Положения о военно-конской повинности.
Государь выслушал мои объяснения без особенного внимания, как бы оставаясь по-прежнему в убеждении, что войны не будет. […]
В разговоре государь коснулся еще некоторых частностей, которые я уже не припомню; но общее впечатление, вынесенное мною из государева кабинета, было то, что, сохраняя по-прежнему надежды на сохранение мира в Европе, он уже не смотрит так спокойно на близкую будущность.
Между прочим государь говорил о предположении Игнатьева собрать сильный корпус в Закавказье на турецкой границе, под видом учебного лагеря; отзывался с негодованием о поступке Черняева, которому было объявлено через Потапова высочайшее воспрещение отъезда в Сербию; упомянул о какой-то записке Фадеева (вероятно, той, которую он подал недавно наследнику), о занятии нами Дарданелл и проч.
Замечательно, что о последнем этом химерическом предположении государь упомянул с некоторым сочувствием, и это в то время, когда в Безикской бухте стоит сильный флот английский и когда в Англии сделаны все приготовления к высадке, в случае надобности, на любом пункте Архипелага 27 тыс. войска.