Чтение онлайн

Армия бодро шла вдоль побережья на восток, между отрогами затянутых густой темной зеленью холмов, мимо армянских деревушек и оседлавших горные перевалы крепостей. «День-ночь, день-ночь, мы идем по Африке…» – бормотал про себя мессир фон Райхерт, рассеянно созерцая меняющиеся и вместе с тем однообразные пейзажи Киликийской Армении: горы, леса-перелески, возделанные поля, виноградники, снова горы и узкие долины. Чужая страна, живущая своей обыденной жизнью, и вытянувшаяся длинной змеей армия, за передвижением которой можно следить по висящему над ней облаку пыли. А поскольку края здесь вполне цивилизованные и обжитые, с дорогами и трактами, то и войско движется достаточно бодро, покрывая, по примерным подсчетам, до тридцати-сорока лиг в день. Нет недостатка ни в воде, ни в корме для лошадей, ни в провианте для людей. Никто не нападает из засады, никто не чинит препятствий, местные жители выказывают воинам Гроба Господня изрядное уважение – не поход, а благость какая-то. Разве что который день стоит жара, и солнце, как прибитое к безупречно синему небосклону, сверкающим золотым безантом висит над головой.

Настроение у мессира фон Райхерта было странным. Двояким. С одной стороны, он вроде приспособился к местным условиям и привык к походной жизни. С другой – берега Салефа с каждым днем неуклонно приближались, а ему и его спутникам так и не удалось ничего толком разузнать. Да и спутников, если признаться честно, у Гунтера больше не было. Как и почетного, но ничего не означающего титула «барон Мелвих».

Имение в северных шотландских землях было продано ровно за семьдесят два золотых английских шиллинга. То есть за шесть фунтов стерлингов, имеющих хождение на землях английской короны и сопредельных владениях. Каковая сумма была вручена мессиру фон Райхерту в ювелирных изделиях и драгоценных камнях – охотно взвешенных, осмотренных и оцененных сопровождавшими армию итальянскими ростовщиками и менялами.

– Ты чего, в Константинополе успел забраться в императорскую сокровищницу? – хмыкнул германец, с некоторым удивлением взирая на изрядной величины кучку золотых побрякушек греческой работы. Вещицы были довольно тяжелыми и грубоватого литья – как и почти все средневековые изделия, да и пошедшее на них золото было не самой высокой пробы. Камни тоже выглядели плохо ограненными, и лишь изредка вспыхивали в солнечных лучах острым и ярким радужным бликом. У Мак-Лауда достало совести не предлагать в качестве оплаты свою долю Лоншановых драгоценностей – полученную от компаньонов фактически задаром.

«А я ведь теперь очень богатый человек, – размышлял Гунтер. – Надо же, какой вышел круговорот денег в природе. Гай своей долей сокровищ почти не воспользовался, как благородный рыцарь, вернул их сотоварищам. Поместье я продал – пусть теперь Дугал с ним мается. Осталось только найти способ обзавестись землевладением где-нибудь в Европе – и можно считать, жизнь удалась. Крестоносный воитель вернулся из похода с богатыми трофеями. Одно неясно – зачем все это было, к чему?»

Сделка была заключена в процветающем приморском городке под названием Айяс, Мишеля пригласили быть свидетелем. Нормандец вволю похихикал над тем обстоятельством, что Дугал Мак-Лауд отныне становится бароном Мелвих, но любой бы заметил – случившееся с друзьями не слишком занимает молодого де Фармера. У нормандца имелись свои заботы, да и сам он уже больше не был тем рыцарем-неудачником с большой дороги, что почти девять месяцев назад самоуверенно выступил в поход из далекого баронства в лесах Нормандии. Однако и Мишель, и Гунтер были изрядно удивлены решением кельта, высказанным сразу же после подписания высокими договаривающимися сторонами всех потребных пергаментов и перехода денег из рук в руки.

– Уезжаем мы, – просто и незамысловато брякнул Мак-Лауд. – Завтра утром. В гавани сыскался корабль, идущий с грузом в Ираклион на Крите. Оттуда поплывем в Мессину, а там наверняка отыщется судно до французского побережья. Решено и кончено – будет с меня. К осени, глядишь, доберемся до Острова… – выражение лица и зеленоватых глаз Дугала стало ностальгически-мечтательным – или Гунтеру так показалось.

– Ты же вроде в Тир к Конраду собирался… – заикнулся германец. Ответом послужил непристойный жест и раздраженное:

– Ничего, господин маркграф и без меня как-нибудь обойдутся. Послужил и будет. Ежели доведется встретить мессира Монферрата – передайте ему поклон от Данни. Так, мол, и так, спасибо за добро и ласку, но разошлись наши дороги. И вот что… как и куда я подался – никому ни слова. Ясно?..

Обер-лейтенанту отчаянно хотелось на прощание выспросить у шотландца какую-нибудь тайну, какой-нибудь здешний великий секрет – но, к сожалению, он не знал, к какой стороны подступиться к столь щекотливой теме и как верно сформулировать вопрос. Мишель же, простая душа, предложил выпить за удачное и благополучно возвращение Мак-Лауда и его близких домой – что, учитывая трудности пути, представлялось весьма и весьма немаловажным.

И они уплыли. На торговом судне под стягом Родосской морской гильдии. Новоиспеченный барон Мелвих, загадочная леди Агнесса и мальчики. Навсегда исчезнув за туманным горизонтом – ибо Гунтер сомневался, что им когда-нибудь доведется вновь встретить непредсказуемого кельта, его византийскую даму и приемных детей. Сандри и Дэвид, забравшись на высокую корму, еще долго махали остающимся на берегу и что-то кричали – но ветер уносил их голоса, превращая в мешанину непонятных звуков.

– Вот и ему оказался не нужен Иерусалим, – проницательно заметил Мишель по дороге из шумной гавани в лагерь крестоносцев. – Он, похоже, обрел свой Небесный Град на земле. Повезло человеку… – нормандец помолчал, явно собираясь с духом, и признался: – Гунтер, знаешь, а я скоро женюсь.

– На Мариэтте? – зачем-то уточнил германец, хотя и так все было ясно.

– Ну не на Джентиле же…

Оба невесело рассмеялись.

– Он пойдет в качестве приданого. Поздравляю. Когда свадьба? – вежливо поинтересовался мессир фон Райхерт, думая в этот миг совсем об ином.

– Как доберемся до Антиохии, там и обвенчаемся. Хорошо бы, конечно, провести церемонию в самом Иерусалиме, – мечтательно протянул де Фармер и прозаично закончил: – Но его когда еще вырвут из лап неверных… Имей в виду, ты будешь свидетелем со стороны жениха, так что не дай себя убить, пока мы не войдем в Антиохию. До нее уже недолго осталось – две или три седмицы пути. Или даже меньше, если повезет. Знаешь, я вот думал… Когда все закончится, возвращаться в Нормандию или остаться здесь? Мне тут понравилось. Мариэтта говорит, ее семейство ведет торговлю по всему побережью Палестины, у них есть обширные земли под Яффой… Может, там и поселиться? Освободить Иерусалим и провести остаток жизни в Святой Земле – что может быть лучше для истинного христианина и рыцаря? Отец будет доволен, а Фармер перейдет к братцу Хью…

– Угу, – рассеянно согласился германец. Вот и распалось их недолго существовавшее братство по духу – не из-за происков коварных врагов или безвременной кончины соратников, а просто потому, что жизнь в конце концов берет свое. Престол в Константинополе, дом в Яффе и поместье в Мелвихе на самом деле куда важнее, чем исторические загадки и закулисные заговоры. Даже профессиональные герои рано или поздно вкладывают скопленные сокровища в основание торгового общества и покупают благоустроенный замок с видом на апельсиновую рощу…

«Ну и ладно. Ну и подумаешь. А я поступлю по-своему, доведу дело до конца. Буду присматривать за Барбароссой! Если что-то пойдет не так, попробую вмешаться. Авось, мне в этого еще и награда какая перепадет – ведь леди Елена тоже наверняка мечтает о собственном доме в Яффе… Далась мне эта Яффа, будь она неладна!»

Во исполнение столь решительных и далеко идущих намерений мессир фон Райхерт первым делом решил почаще бывать при походном дворе старого императора. Где немедленно наткнулся на неожиданные препятствия. Со стороны казалось – при Барбароссе околачивается уйма бездельничающих дворян, делающих карьеру молодых отпрысков знатных семейств Великой Римской империи, и среди них всегда отыщется место для еще одного человека. Но не тут-то было! У мессира фон Райхерта не имелось ни влиятельных родственников, чья поддержка могла бы помочь ему вскарабкаться вверх по сословной лестнице, ни каких-либо собственных выдающихся заслуг. Да и положение его, прямо скажем, было шатким – роль посланца Ричарда Львиное Сердце куда успешнее и удачнее выполнял Мишель, сумевший за время пути по Малой Азии примелькаться среди спутников Барбароссы и обзавестись полезными знакомствами. Даже законная фамилия обер-лейтенанта принадлежала ему не по праву – ныне Райхертом владели и получали с него доходы его далекие предки.

Гунтеру не оставалось ничего, как маячить поблизости от императорской ставки да выжидать подходящего удачного случая – чем, как вскоре выяснилось, занимался не он один. Всякий рыцарь победнее и не будучи знатного рода, стремился обратить на себя внимание если не Барбароссы, то кого-нибудь из его приближенных, подыскав себе сюзерена с набитым кошельком и родословной толщиной не меньше Готского альманаха.

К началу июня армия миновала богатый и древний город Сис, углубившись в Таврийские предгорья и остановившись на ночевку как раз на берегу рокового Салефа. Лагерь оживленно гудел, полыхали костры, жарилось мясо и откупоривались многочисленные бутыли и бочонки. Его императорское величество Фридрих фон Штауфен праздновали наступление своего шестьдесят восьмого дня рождения. Праздновал в походе – потому без гуляния на широкую ногу, затевания турниров на неделю и грандиозными попойками – однако ж шума, криков, славословия и выпивки было во множестве. Угощали всех, при определенном везении можно было даже заглянуть в большой открытый шатер императора, узрев там цвет немецкой армии и собственно виновника торжества, топорщившего все еще огненно-рыжую бороду веником и браво оравшего, точно прусский бюргер в пивной на праздновании Дня Труда. Соратники поддерживали кто во что горазд, дамы смеялись, бегавшие вокруг столов собаки заливисто лаяли – жизнь била ключом, а у мессира фон Райхерта в итоге жутко разболелась голова. Попытка вернуться в их с де Фармером шатер не удалась: в темноте кто-то пыхтел и сопел, утробно рявкнув на Гунтера, чтоб тот убирался прочь и не мешал людям.