Чтение онлайн

– Я предполагаю, кто мог попытаться ее спасти, и, уверен, его проверили первым.

– Мы вообще ничего не сумели проверить. Но да, я сомневаюсь, что Найджел Наклз хорош до такой степени. Хотя мысль устранить его для устранения связанных с ним сомнений мне, прямо сказать, не чужда.

– То есть дело было не в магии?

– Скорее это значит, что дело было не в Найджеле Наклзе, на которого я сначала грешил и из которого в другой ситуации стоило бы душу вытрясти. Семь лет назад Рейнальд Рэссэ обделал с его помощью несколько очень скользких дел, но доказательств не нашлось. Хороший маг, Эдельвейс, заставит кого угодно сделать что угодно. Другое дело, что профессионалы так топорно не работают. Будь это Найджел Наклз, ты бы сейчас доказывал мне, что восхищался Дэмонрой со школьной скамьи, а предложения ей не сделал только из осознания собственной ущербности. И с самого начала готовился спасать ее любым доступным способом. Мага, который тебя спровоцировал, не было в зале и, скорее всего, не было в регистре, как это ни грустно. Это самоучка. И еще он, я уверен, теперь мертв. Мы имеет очень необычный случай нечитаемой Мглы. Вернее, те, кто ее читают, не возвращаются. И это куда более важно, чем твои ожоги и пару месяцев жизни, которые выгадали для Ингрейны Дэмонры.

– Пару месяцев?
– насторожился Эдельвейс.

Герхард Винтергольд посмотрел на него, как на безнадежного обитателя дома скорби.

– Она невиновна в том, в чем ее обвиняют, но ее повесят. Свыкнись, пожалуйста, с этой простой мыслью, тебе не пятнадцать.

– Значит, ее уже списали в расход?
– Эдельвейс не то чтобы Дэмону любил или не любил. Социальная несправедливость, о которой так много болтали и писали в последнее время, тоже никогда не вызывала у него особенных эмоциональных всплесков. Но когда фактически преднамеренное убийство женщины - пусть состоящей в армии и мало похожей на воздушное создание в кисейном платье - обсуждалось примерно в том же тоне, каким можно было попросить закурить - вот это ему не нравилось.

– Эдельвейс, я не могу понять, чем ты слушал, но, так и быть, повторю. Они попали в засаду на территории, где до этого уже провели разведку, и разведка эта там никого не обнаружила. Она не обвиняет разведку в некомпетентности, при этом признавая за собою - лично - факт расстрела десяти человек. Тут уж или одно, или другое. Звезду или подвела разведка, проморгавшая врагов в тылу, и тогда они отбивались от противника, или Дэмонра на свой страх и риск угробила мирных жителей, которые, видимо, решили пойти пострелять в косуль из имперских винтовок глубокой ночью. Чувствуешь тонкую стилистическую разницу, как говорят наши друзья-литераторы?

– Кто провел разведку? Кто-то из сторонников "мирного" блока?

Услышав это предположение, Герхард Винтергольд даже курить перестал.

– В такие минуты ты меня огорчаешь. Хоть один военный нордэн стал бы покрывать сторонников Эйвона Сайруса, если бы в обозе просто пропала банка кофе?

– Нет. Скорее всего, доносить бы не стали, но повод для дуэли нашли бы тем же днем. Эдикт кесаря в таких случаях никого не останавливает.

– Именно.

– Так кто провел разведку?

– Не представляю, зачем тебе это знать. Нам просто не повезло, что та разведка провалилась. А эта женщина виновна в другом преступлении, и умрет. Поверь мне, она - теперь наименьшая из наших проблем.

Эдельвейс насторожился. У его отца существовала весьма своеобразная градация понятия "проблема". Для Герхарда Винтергольда все преступления были выбросами статистики, портящими в целом благоприятную картину. Рэдцы с бомбами, как-то пробравшиеся в Каллад, являлись недоглядом пограничников, удачно разорвавшиеся бомбы этих самых рэдцев - профессиональным промахом тайной полиции, жертвы среди калладцев - некоторой неудачей жандармерии, а разносы от кесаря - его личной большой неудачей. Слово "проблема" в устах Герхарда Винтергольда относилось, в лучшем случае, к потенциально готовой вспыхнуть войне.

– Да что она сделала? Это имеет какое-то отношение к белым розам.

– Разве что художественное. Она протащила в Каллад больше четырех сотен порфириков.

Эдельвейс в первую секунду подумал, что ослышался. Это было как-то излишне сильно для правды.

– Это... Это совершенно невозможно. Это безумие. Чистое безумие.

– Ну не сказал бы. Все нордэны - очень расчетливые психопаты и в их безумии присутствует строгая логика. Она, наверное, думала, что спасает им жизни.

– Но ведь вспышки этнических преступлений не было? Да и уровень заражения порфирией не возрос...

– Да, нашим гостям хорошо объяснили правила поведения. Это же нордэны. Их наймиты бывают или вышколенными, или мертвыми.

– Тогда... тогда большой беды пока не произошло. Этих людей надо изолировать. У вас ведь есть списки?

Герхард Винтергольд нахмурился:

– Конечно же, нет. Дэмонра лишена инстинкта самосохранения, но не совсем уж лишена мозгов. Уверен, этих списков не существует в природе. Вообще. Что не помешает им в один прекрасный день, например, оказаться в кармане Эйвона Сайруса или Рейнальда Рэссэ. Особенно актуальны они будут в дни, когда в Каллад существенно сократится количество хлеба на один конкретный рот. То есть совсем скоро.

– Но нет доказательств.

– Зачем человеку, решившему свести счеты со своим соседом, доказательства? Напомню тебе, у порфириков кровь не зеленая. А что до проверки народной методой - то есть спиртом в морду - так спирту можно найти лучшее применение, это тебе в Каллад подтвердят все, от жандарма до кесаря. Если они сумели нелегально синтезировать сыворотку, что помешало бы им убрать ее побочные эффекты?

– Наверное, медицинская невозможность? У порфириков очень чувствительная кожа. Там при ожоге дело не в спирте...

– А теперь объясни это лавочнику, позарившемуся на домик соседа. Твое научное обоснование, скорее всего, будет встречено ударом дубины. Но даже это не самое страшное.

Эдельвейса передернуло.

– Что же тогда самое страшное?

– Самое страшное, то, что среди безродных кровососов в Каллад завезли, в том числе, нынешнюю графиню Маэрлинг.

Эдельвейс почувствовал, как у него волосы становятся дыбом.

– Графиню?! Это... это точно?

– Точнее не бывает. Она сама мне сообщила. Почти сразу после суда. Видимо, решила, что Дэмонра свое отгеройствовала и пора кому-то погеройствовать вместо нее. Явилась как валькирия из оперы Марграда - огонь в глазах, отвага в сердце. Мол, арестуйте меня, расстреляйте меня, да хоть конями на четыре стороны рвите - только остановите махину, которая сдвинулась. А ее уже не то что кесарь, ее уже сам Создатель не остановит.

Голова младшего Винтергольда окончательно пошла кругом.

– Зачем?

– Вероятно, чтобы для меня не стало сюрпризом, когда какая-нибудь мразь вроде Рэссэ попытается объявить охоту на дворян. Ну или действительно Дэмонру пожалела.

Эдельвейс вспомнил миловидную белокурую женщину с очень синими глазами.

– Ее придется вывезти далеко за границу. Либо, - ему не хотелось договаривать, какое было это "либо". Отец в любом случае понимал в таких вещах куда больше него.

– Поздно. Она не пришла бы ко мне, если бы не знала, что они уже знают, уж прости старику плохой каламбур.

Эдельвейс почти механически думал, могла ли Дэмонра понимать, что, помогая обреченным в Рэде порфирикам, выпускает из шкатулки все силы ада? Скорее всего, не могла.

– Это конец?

Герхард Винтергольд сложил губы в жесткую улыбку.

– Нет. Три дня назад ко мне - разумеется, совершенно конфиденциально - обратился один знакомый. Из тех, чьи титулы произносят с придыханием во всех столичных гостиных. Его дочери стало плохо на вторые сутки после бала, посвященного юбилею герцогини Зигерлейн. Домашний доктор больную обследовал. Я б удивился меньше, обнаружь он у юной светской институтки сифилис, но он нашел порфирию. И - крохотный след от шприца под самыми волосами на затылке. Вот так - средь шумного бала, случайно, почти романс...