Чтение онлайн

Наполнив снегом кастрюлю, Линд подхватил ее за ручки и осторожно понес ее наверх по холодной и скользкой лестнице. Растопка снега требовала немалых затрат драгоценных дров, а полученную воду надо было пропускать через фильтры, на которых оставался темно-серый налет, но это было все же лучше, чем спускаться к реке или источнику, а потом долго подниматься по разрушенным и заснеженным улицам с тяжелыми ведрами в руках.

С водой в Криденге было напряженно. Городская насосная станция была уничтожена при бомбежке, и о ее восстановлении не могло быть и речи. Городские власти с помощью уцелевшего оборудования бурили скважины, но район, где жил Линд, находился на возвышенности, и водоносные горизонты пролегали там слишком глубоко. Ему несколько раз советовали перебраться в центр города, где снабжение водой, продовольствием и топливом было значительно лучше, а в бомбоубежища и станции метро, превращенные в общежития, на несколько часов в день даже подавалось электричество. Однако Линд не хотел покидать дом, где он прожил всю свою жизнь.

В небольшой кухне все уже были на своих местах. В печке-буржуйке горел огонь, выведенная в окошко труба уютно гудела, а из постепенно нагревающихся кастрюлек распространялись вкусные запахи. Мама помешивала столовой ложкой аппетитно пахнувшее варево, а Тэви, сидя за узким столиком, раскладывала по тарелкам вялую зелень, которую выдавали в качестве средства против цинги, и осторожно, чтобы не накрошить, нарезала острым ножом серый пайковый хлеб.

– Доброе утро, – поздоровался Линд с Тэви, ставя кастрюлю со снегом на пол у печки. – Как спалось?

– Нормально, спасибо, – Тэви, закончив резать, ссыпала крошки в блюдце. – Как там на улице?

– Холодно. Приличный мороз и довольно противный ветер.

– Как я устала от этого холода! – Тэви зябко закуталась в наброшенный на плечи клетчатый плед. – Что говорят твои звездочеты? Скоро будет теплеть?

– Наверно, не скоро, – смущенно развел руками Линд, словно именно он был виноват в неблагоприятных прогнозах. – Правда, у них сейчас, конечно, не те возможности, что раньше, так что они могут и ошибаться.

– Как бы мне этого хотелось, – Тэви устало вздохнула и в кухне наступила тишина, прерываемая лишь треском пламени.

– Ты идешь сегодня на службу? – спросил Линд, просто чтобы прервать затянувшуюся паузу.

– Конечно! – подняла тонкие брови Тэви. – Я же должна придти, всех поздравить, раздать подарки… Хотя настроение совершенно не праздничное. Новый год – это день весны и солнца, а сейчас… А помнишь, Ринчар, как мы все встречали Новый год… кажется, в 64-м?! Ты тогда притащил не ветку, а целый куст весенней красавицы! А теперь без нее и праздник – не праздник, правда, тетя Лэра?

– Да, Новый год без весенней красавицы – это как-то грустно, – согласилась Лэра Линд. – Вместе с ней и зима не казалась бы такой страшной и бесконечной.

– Я попробую! – Ринчар Линд вдруг порывисто вскочил с места. – Я постараюсь достать весеннюю красавицу! Все равно, у меня на сегодня нет никаких важных дел.

И подхватив с тарелки ломоть хлеба с зеленью, Линд застегнул пальто, натянул на голову шапку и, взяв перчатки, выбежал прочь из кухни.

Выйдя из дома, Ринчар Линд, не раздумывая, свернул направо. После вторжения пришельцев Криденг словно съежился до своих границ столетней давности, и жизнь в полуразрушенном и замерзшем городе теплилась лишь в старом центре. Если где-то и можно было надеяться разыскать веточку цветущей весенней красавицы, которой в Чинерте было принято украшать дома под Новый Год, то только там.

Спустившись по когда-то красивой, а ныне черно-белой от присыпанных снегом пожарищ улице Рассветов, Линд прошагал из конца в конец по всему длинному бульвару Герениса, обогнул оплавленные остатки памятника жертвам Гражданской войны на площади Согласия и, наконец, свернул на протоптанную в снегу дорожку, вившуюся по расчищенной от обломков мостовой улицы Благодатных Дождей.

Это уже был почти центр, и на его пути стали все чаще попадаться люди. Линд обогнал пожилого мужчину, тянувшего за собой санки, на которых сидела закутанная в одеяла девочка лет шести, посторонился, пропуская торопившегося куда-то парня с непокрытой, несмотря на жестокий мороз и ветер, головой, а затем и вовсе ступил на обочину, чтобы дать дорогу двум женщинам неопределенного возраста, которые вдвоем несли большую плотно набитую сумку. Несколько раз мимо Линда медленно проезжали грузовики с закрытыми брезентом кузовами. Из больших уродливых коробок газогенераторов по бокам кабин тянулся хвостом рваный серый дым.

Пройдя мимо большого серого здания бывшего пожарного депо, откуда из-за широких створок запертых ворот доносилось едва слышное тарахтение станков, Линд почувствовал привычный прилив воодушевления. Израненный, засыпанный снегом и скованный морозом, оторванный от страны и от мира город жил, выпускал промышленную продукцию, шил теплую одежду и обувь, лечил и защищал своих граждан и даже управлял клочком свободной от пришельцев земли, до которой он мог дотянуться оборванными ленточками дорог и пропеллерами неуклюжих деревянных аэропланов. Предметом особой гордости горожан было то, что в нем продолжали работать несколько институтов, где преподаватели в нетопленых кабинетах с заколоченными окнами негнущимися от мороза пальцами писали мелом прямо на закопченных стенах, театр, переместившийся в актовый зал бывшей первой гимназии, за зиму дал пять премьер, а на открытом катке на углу улиц Цветочной и Купеческой играли музыканты и кружились на коньках веселые молодые пары…

Жизнь постепенно брала свое, и даже в этом промерзшем насквозь печальном мире, возникшем на месте разрушенного прежнего существования, хотелось настоящего праздника, весны, тепла и счастливого смеха. Линд пристально вглядывался во всех попадавшихся навстречу прохожих – не несет ли кто из них в руке или сумке заветную веточку, усыпанную бело-розовыми цветами размером с крупную горошину, но пока таких не встречалось. До войны весенняя красавица сама расцветала в первые дни весны, заливая белоснежной пеной дворы, парки и скверы, но в этот суровый год она еще не успела пробудиться от зимней спячки.

Свернув в промежуток между двумя домами, Линд прошел через двор и, перебравшись через развалины, вышел на параллельную улицу Солнечных Улыбок. Отсюда было рукой подать до здания бывшей земельной налоговой администрации, где теперь размещалась редакция городской Общей газеты, куча прочих служб и контор и даже жилые помещения для оставшихся без крова сотрудников.

Поднявшись по боковой лестнице на третий этаж, Линд прошел по пустому полутемному коридору, освещающемуся только через окна в торцах, и, толкнув знакомую дверь, очутился в большой комнате, тесно заставленной разномастными столами, шкафами и стульями. На столах стояли пишущие машинки, повсюду валялись пачки бумаг, а на одном из шкафов красочным натюрмортом высилась целая батарея пустых бутылок.

Окно в комнате было тщательно закрыто и завешено темной плотной материей, поэтому в ней стоял полумрак. Только на одном из дальних столов неярко светила керосиновая лампа, перед которой, положив голову на руки, дремал светловолосый человек с такой короткой стрижкой, что казался лысым. Это был дежурный редактор Крон Даманис.

– Привет, Крон, – весело сказал Линд, входя в комнату. – Чего во тьме сидишь?

– А так теплее, – Даманис, ничуть не удивившись нежданному гостю, приподнял голову. – А ты чего здесь? Что-то вчера забыл?

– Ничего не забыл, – покачал головой Линд. – Просто пришел навестить. Какие новости?

– Да никаких, вроде бы, – Даманис задумчиво потер лоб. – Хотя нет, есть новость. По радио прислали предновогоднее обращение президента, вон лежит. Если хочешь, почитай.

– Да уже потом почитаю, в номере, – Линд отодвинул стул и сел напротив Даманиса. – Ты вот что скажи: ты не слышал, где сейчас можно достать весеннюю красавицу?

– Весеннюю красавицу? – удивленно переспросил Даманис. – В такую погоду?! Раньше ее в холодные зимы в теплицах выращивали, только где они теперь, эти теплицы? Хотя подожди… Где-то я недавно видел веточку. Даже точно скажу, в общежитии авиаотряда! Знаешь, где это? На улице Горящих Свечей.