Чтение онлайн

Она отвечала, по своему обыкновению, не сразу и достаточно односложно и отстранённо, но постепенно я узнал, что живёт она в Подольске, где изредка выступает Лилиана, что её песни ей очень нравятся и она даже входит во что-то вроде фанского клуба бардессы Дроздовой и иногда даже выезжает на её концерты по области. Что случилось и сегодня. Она и с самой Лилианой знакома, говорила вязаная девушка, вертя в руках высокий и узкий бокал с пузырящимся напитком. «Что это у вас за шипучка?» – спросил я Татьяну: первым делом я сам назвался и спросил, как её звать-величать. «Это шампанское! – неожиданно оживилась она. – Вон оно стоит на столике для всех. А вон рядом, видите, в коробке диски Лилианы, их тоже можно взять бесплатно, чтобы потом подойти за автографом».

В стороне стояли два рабочих столика: на одном покоилась коробка с компакт-дисками, другой был уставлен бокалами на подносе, рядом с которым стояли бутылки шампанских вин. Открывал их и разливал вино, которое сразу расхватывали страждущие, молодой человек в каком-то официантском фартучке. Я поднялся и пошёл за диском. Тут у микрофона на эстрадке появилась дородная дама и стала громким голосом говорить о Лилиане Дроздовой, какой это замечательный и талантливый человек.

Оказалось, что дама представляет местную администрацию, с которой Дроздова по неизвестной мне причине оказалась на короткой ноге. Зато это объясняло, почему для презентации альбома ей предоставили достаточно большой, а по местным меркам, наверное, самый крутой Дом культуры. Я взял из стопки диск с яркой обложкой, где красовалась Лилиана с гитарой. Взять, что ли, и шампанского? Я, конечно, за рулём стараюсь не пить, но сегодня, похоже, тут меня ожидает скука смертная, так что развлекать себя мне придётся самому. Я сунул диск под мышку, подхватил два бокала и направился к своей вязаной подруге. Представление бардессы Дроздовой окончилось, и на сцену вышла она сама.

Когда она запела, я, что-то пытающийся втюхивать своей соседке по столику, примолк, причём не только из вежливости. У Лилианы оказался негромкий, но очень приятный голос, аккомпанемент был достаточно грамотным, а тексты песен хоть и незамысловатыми, но очень доходчивыми. Какое-то время я слушал с удовольствием, но на третьей или четвертой песне понял, что ничего нового ждать не приходится, и внимание моё стало рассеиваться. Похоже, всё же выше районного Дома культуры бардессе Дроздовой не подняться. Хотя жаль, девчонка красивая, на сцене смотрится хорошо. Конечно, не девчонка уже далеко, но всё же… Ну, хоть с мужем ей повезло.

И тут на сцену стали выходить совсем молодые ребята, вынося с собой гитары и пианолу на ножках. Оказалось, что песни Дроздовой поёт какая-то местная группа, которую раньше назвали бы вокально-инструментальным ансамблем. В оранжировке её песни зазвучали опять по-новому, как-то даже танцевально, и сама Лилиана вдруг предложила не стесняться и выходить танцевать всем, кому этого захочется. Я за время её предыдущего выступления уже несколько раз сходил за шампанским, и теперь вполне был готов пригласить свою вязаную соседку на танец. Она тоже стала гораздо оживлённее реагировать на мои вопросы и сразу согласилась на моё предложение, тем более что перед эстрадкой уже топталось несколько пар. Я уже забыл о своём намерении подколоть её и думал, как бы проворнее уговорить её ехать ко мне.

Под медленную мелодию я хотел прижать её к себе, но она упёрлась мне в грудь руками, оставляя нас, как говорили во времена моей молодости, на пионерском расстоянии. «Похоже, мама вас воспитала в строгости», – попытался легко съязвить я. «Моя мама недавно умерла, – вдруг сказала она. – Сегодня девять дней». Я поперхнулся следующим весёлым комментарием и промолчал. Не зря мне не нравятся люди в вязаной одежде… В девять дней, в которые надо прощаться с ушедшим, в этот траурный день… А тут на концерте и в белом вязаном платье… Я даже не мог себя заставить спросить, почему же она не в трауре, почему не за поминальным столом?

Я, конечно, всегда оставляю людям возможность быть самими собой, но не до такой же степени. Мысль затащить её в постель я, естественно, оставил. Не потому, что момент не тот: в таком состоянии многие легче идут на контакт, а я достаточно циничен, чтобы воспользоваться этим. Просто от подруги с такими тараканами в голове можно ожидать чего угодно, а мне дури, как говорится, собственной хватает. Когда я оказываюсь в ситуации, которая требует проявления, что называется, высоких чувств, я могу защищаться только стёбом, проявляя их. И я готов обстебать всё что угодно – кроме смерти. Смерть – это, пожалуй, единственное, к чему я отношусь с молчаливым уважением. С уважением, которое, наверное, рождает страх, чего тут скрывать.

В общем, я засобирался в Москву, не дожидаясь окончания благородного собрания, и предложил Татьяне – не мог всё-таки не предложить – подвезти её. Оказалось, что ей проще и быстрее доехать по железнодорожной ветке, на которой стоит этот подмосковный городок, до Курского вокзала, а потом с Курского же в Подольск. Тогда я вызвался добросить её до станции. В машине она показывала мне дорогу, и лишь прощаясь, уже у станции вдруг спросила: «Вы мне позвоните, Алексей?» Я, конечно, сказал, что сам хотел просить у неё телефон, и забил её номер в свой мобильник. Звонить я не собирался, так как знал по опыту, что от общения с такими людьми больше нерво трёпки, чем удовольствия. Что впоследствии и подтвердилось. Но об этом позже.

Вот этот тезис о превалировании нервотрёпки над удовольствием всё больше теперь подтверждала моя незабвенная Ангелина. Что и дало мне повод их сравнивать. Потому как приняв заслуженные сто грамм после общения с любезными бандюганами, а потом добавив в виде премии ещё столько же, я тут же завалился в кровать отсыпаться, а проснувшись к обеду, вспомнил, что на сегодняшний вечер у меня существует мирный договор с Линой о встрече в тёплой дружественной обстановке. Надо было звонить. Я набрал номер. Она взяла трубку после долгих гудков и тут же сказала, что сейчас, во время обеда, бегает по магазинам с подругами и перезвонит мне. И не перезвонила ни через час, ни через два, ни через три.

Через эти три часа я, переделав какие мог домашние дела, уже кипел от злости. Но сам звонить не хотел – не то что гордость не позволяла, просто это был уже какой-то затык психологический. Сходил купил помидоров-огурцов к столу, каких-то фруктов для неё и всё же набрал эсэмэску: «Тебя ждать?» В ответ была тишина. Через четыре часа, когда я уже плюнул на всё, включая её беспринципную любовь, Лина ответила: «Да, конечно, только не сегодня, на работе засада и у начальника юбилей». Я тут же спросил эсэмэской: «Ты и ночевать собираешься на работе?» Она ответила через несколько минут: «Нет, но вечер не свободен». Меня хватило только на одно слово: «Понял», в которое я вложил всю злость и горечь.

Естественно, в голове носились обидные мысли: «Так занят вечер, что переночевать приехать не может. Хотя какая ей разница, ехать ко мне или к Вансовской. Если, конечно, к ней». Уже давно у меня были сомнения, что Лина милуется только со мной. Пару недель назад она приехала, провела ночь со мной, целый день мы были вместе и она помогала мне по хозяйству, а вечером попросила довезти её до подруги в Новогиреево. Прощаясь в машине, вдруг сказала, не объясняя: «Теперь мы увидимся через две недели». Эти безапелляционные заявления уже выводили меня из себя. Я не стал спрашивать ни о чём, просто затаил злую обиду, мечтая, как придёт время и я ей скажу: «Сегодня у меня вечер не свободен» или «Теперь мы увидимся через месяц». Вот до какого подросткового идиотизма нас доводят женщины. Кстати, эти две недели заканчивались как раз сегодня.

Когда мы с ней познакомились, она была совсем другой. Лёгкой, весёлой, в меру смешливой. Это был незабываемый год – 1980-й. Год московской Олимпиады и смерти Высоцкого. Не знаю, какое из этих событий более значимо для истории. Для меня-то, безусловно, смерть Высоцкого. Давно уже ходили слухи о том, что он на грани гибели, что он болен, что его доконают пьянство и наркотики, но в то же время было какое-то твёрдое убеждение, что он не может умереть, что он практически бессмертен, как бессмертны боги. А он и был богом. Для многих в Советском Союзе, да и за его пределами. И смерть его в отчищенной от всяческой скверны и грязи по случаю всемирного спортивного праздника и, казалось, малолюдной Москве была совершенно неожиданной и непредставимой.