Чтение онлайн

Какой такой я даже не спрашиваю. До позднего вечера перебираю короткие прядки и умоляю свои руки запомнить эти ощущения. Кто знает, как долго я смогу их касаться?

Максим ждёт в машине. На часах начало одиннадцатого, но спрятать мою печаль не под силу ни сумеркам, ни приглушённому свету в салоне. По крайней мере, Некрасов замечает её сразу: включает радио, намеренно делая погромче, тем самым отрезая нам возможность поговорить. Я ведь не смогу сейчас, потому и пялюсь в окно, прижавшись лбом к прохладному стеклу.

Так и едем, каждый раздумывая о своём. Я пытаюсь осмыслить случившееся и попытаться принять мысль, что рано или поздно нам с Верой придётся расстаться, а он… Может, гадает, как будет справляться с Сонькой, когда её матери не станет? Прикидывает, сможет ли взвалить все заботы на себя или предпочтёт роль воскресного папы? Кто знает...

Господи, а как буду я? Мне ведь Веру никогда не заменить: она ласковая - я терпеть не могу сюсюканий; она ответственная, а я порой забываю оплатить квитки; она мама, а я суррогат. С виду женщина, а на деле - пустая упаковка…

– Это Кольки Пирогова квартира, - спустя сорок минут молчаливой езды, мы оказываемся в парадной старой многоэтажки.

Максим проворачивает ключ в замке, протянутый хмурой консьержкой, а я устало приваливаюсь к стене, дожидаясь, пока он поборет охранные механизмы. Гляжу на одиноко покачивающуюся лампочку и зябко кутаюсь в джинсовку. И так всю минуту, пока замок, наконец, не щёлкает, дверь со скрипом открывается и ноздри щекочет застоявшийся воздух. Сыростью пахнет.

– Он уехал пять дней назад. Моряк, служит на огромной посудине.

И семьи у него нет. Это невооружённым глазом видно. Комната всего одна, мебели кот наплакал, заляпанное окно прикрыто безвкусной шторой. Ни занавески вам, ни цветочных горшков. Впрочем, я тоже цветы не держу… Боюсь, что в один прекрасный день я обнаружу лишь высохшие стебельки, сиротливо торчащие из серой земли.

– Ты первая в душ? Я пока нам ужин приготовлю. Мы же, кроме оладий, ничего сегодня не ели.

И неудивительно: Новиковы мучились похмельем, позабыв и дальше придерживаться образа радушных хозяев, а я слишком торопилась добраться до Веры, чтобы пустить Максима к плите. Знала бы, какую правду узнаю, начала торопиться бы куда раньше. Года три назад, когда сестра осталась один на один со страшным диагнозом и плачущей дочкой на руках.

– Как хочешь, - касаюсь чёрно-белого снимка незнакомой женщины, и, устало вздохнув, растираю щёки, на которых не осталось ни грамма косметики. Её слезами смыло.
– Хотя я не голодна, меня Вера соком напоила. С мякотью.

– Поесть всё равно нужно, - Максим подходит ближе, но коснуться всё же не решается.

Подальше от соблазна, прячет руки в задние карманы брюк и рассматривает меня тяжёлым взором. Лоб хмурит и желваками играет... А я думаю: хочу ли, чтобы он меня обнял? Теми же пальцами, которыми срывал одежду с чужого тела? Или коснулся губами виска, невесомо, будто случайно, а после зарылся лицом в моих растрёпанных волосах? Думаю, думаю, не отводя глаз от когда-то предавшего меня человека, и жутко краснею, ведь рождённый в голове ответ не поддаётся логике. Наверное, всё дело в отчаянии, что скручивает меня, заставляя душу кричать от боли.

– Вась…

– Потом, ладно? Мне и впрямь в душ нужно, а то я провонялась лекарствами.

Торопливо обхожу бывшего мужа, едва не налетев на старый пыльный торшер, и, схватив дорожную сумку, прячусь в тесной ванной. Она тоже холостяцкая: ржавчина на дне, брызги зубной пасты на зеркале, из банных принадлежностей - одинокая чёрная бутылка с кричащей надписью "шампунь-гель для душа", и та пустая. Не знаю, зачем проверила, если в руках набитый доверху несессер?

Сбрасываю одежду прямо на пол, и смело ступаю под ледяные струи. Видите, другая бы на моём месте отдраила, опасаясь подцепить грибок, а мне вот плевать, где смывать с себя боль и усталость. Где лить слёзы и где крепко жмуриться, до ярких, словно искры от потрескивающего костра, мушек, разбавляющих темноту… Один чёрт, на свете есть вещи куда страшнее кожных болячек.

Взбиваю шампунь в густую пену и всё Веру вспоминаю. У нас два года разницы. Не знаю я жизни без неё, и пусть пять лет как-то справлялась, от мысли, что всё может измениться в одно мгновение, становится страшно. И не от прохладной воды по спине крадутся мурашки — меня пугает будущее, в котором я буду знать, что её больше нет.

– Как думаешь, рай существует?
– прохожу в кухню, на ходу подтягивая пижамные штаны, и терпеливо жду, когда же Некрасов оторвётся от жарки картофеля. И пусть скажет да, мне необходимо это услышать.

А он кладёт деревянную лопатку на стол, накрывает крышкой сковороду и, немного поразмыслив, признаётся:

– Не знаю. Но если есть, я бы не отказался обрести покой там.

Конечно, там наверняка красивых нимф, как грязи...

– Тебя не пустят: ты прелюбодей.

Это же один из грехов, верно? Нарушение супружеской верности, и как следствие моё разбитое сердце. За такое ему просто обязаны подготовить нагретый котёл!

– Как культурно ты меня… Садись, - улыбается впервые за этот длинный день и принимается расставлять тарелки.
– Вась, можно найти другого врача. Если понадобится, ехать за границу. Рано сдаваться, понимаешь?

– Разве? У неё четвёртая стадия, Максим. Метастазы… Господи, проще сказать, какой орган эта чёртова болезнь не затронула!
– не буду я есть. Вот смотрю на дымящийся поздний ужин и понимаю - вывернет. Прямо на глазах у бывшего супруга.
– И Вера… Она говорит, чтобы я не витала в облаках. Смирилась, наверное.

– С таким вряд ли смиришься, - теперь и Максим вилку кладёт. Опускает голову и долго рассматривает узор на клеёнке.
– От Сони, я так понимаю, она свою болезнь утаила?

Я киваю, а он раз за разом мучает свои волосы пятернёй

– Вот чёрт! И что делать будем?

– Молчать. Вера всё-таки мать, и знает, как будет лучше её ребёнку.

– Вась, - я раздумываю над тем, что так действительно правильно, ведь Соне всего лишь пять, а Максим отодвигает тарелку, видимо, окончательно потеряв аппетит.
– Ты ведь обратно не вернёшься, так? Останешься здесь?

Ещё спрашивает? Мы столько времени потратили впустую, лишили себя стольких воспоминаний, что я ни за что не отдам последнее. И неважно, день, месяц, год. Сколько отмеряно - всё наше. Моё и Верино.

Кручу головой, не желая смотреть в помрачневшее лицо бывшего мужа, и случайно цепляюсь взглядом за один из шкафов. Дверка приоткрыта и я без труда могу разглядеть содержимое.

– Максим, давай напьёмся?
– там ведь коньяк. Запечатанный и, дай бог, чтоб несильно дорогой… Мне теперь долго тянуть остатки отпускных, ведь аппетит у племянницы отменный, а её мама застряла в хосписе. Подрываюсь со стула и не без труда выуживаю на свет армянский пятизвёздочный - для того, чтобы забыться он подойдёт идеально. И плевать, что пить его будем из чашек, я же непритязательная.