Все, что считается
Шрифт:
В течение одной секунды Уве становится багровым, вскакивает из-за стола, подлетает ко мне и, как настоящий рестлер, хватает меня за горло обеими ручищами. Сдавливает не слегка, а как следует. Впадаю в панику, пытаюсь вывернуть ему пальцы, но у него не руки, а прямо клещи.
– Кончай базар, слизняк, ты всего лишь вонючая шавка, которой я кинул кость, чтобы она на меня работала. Тебе дали бабки не для того, чтобы ты тут права качал. Процесс передачи товара уже оговорен с лепилой. Будет как я сказал. Ты что, думаешь, я ему перезвоню и скажу, что мы всё переиграли? Совсем с катушек съехал!
Он трясет мою шею как молодое деревце, а потом отпускает. Начинаю хрипеть, кашлять и хватать ртом воздух. Он возвращается за письменный стол и рычит:
– Я человек добрый. Шавка подзаборная получит тридцать тысяч и заткнет свой хавальник. Дошло?
По неизвестной причине у меня начинает идти носом кровь. Из ноздрей бьет настоящий кровавый водопад. Уве визжит: «Не измажь ковер, свинья!» – и подлетает ко мне с непонятно откуда появившимся куском пестрой тряпки. Я невольно прикрываю лицо, а он сует мне под нос свернутый лоскут и говорит:
– На! Держи!
Так вот как она выглядит, моя новая работа. Если я правильно понял, условия здесь ставят другие. Пищу:
– Говоришь, тридцать тысяч? Тридцать тысяч – это совсем другое дело. Десять тысяч – это тьфу, плюнуть и растереть. Тридцать тысяч – о'кей.
– Конечно, тридцать тысяч – о'кей, это я и без тебя знаю. А теперь убирайся.
Поднимаюсь в свою квартиру и снова ложусь на кровать. Вскоре кровотечение останавливается. Смотрю в зеркало. На шее синяки, и нос немного распух. Над губой засохшая кровь. Голова болит, и я ложусь в гостиной на диван. Думаю о том, что отсюда придется всё убрать. Мне становится себя жаль.
34
Наконец я – после долгого перерыва – снова договорился с Маркусом встретиться в «Караваджо». Я не был там с нашей последней встречи.
– Эй, Томас, с каких это пор ты носишь шейные платки? – орет он несколько беспардонно, когда я вхожу и сажусь за наш обычный столик.
– С тех пор, как у меня вся шея в синяках, – отвечаю я.
Маркус в замечательном расположении духа, он так громко смеется, что посетители оборачиваются.
– Кроме шуток, Маркус, – говорю я тихонько и чуть-чуть опускаю платок. Смех резко обрывается, я возвращаю платок на место.
– Кто это тебя так помял?
– Маркус, это следы от удушения. Меня, – тут я и сам начинаю смеяться, – шантажировали самым натуральным образом.
Маркус снова громко смеется. Когда наше совместное ржание утихает, он спрашивает, теперь уже серьезно:
– Ну так, расскажешь ты, наконец, что случилось?
– Я вляпался, и довольно глубоко, в одно дерьмо.
Снова смех, но теперь уже короткий.
– Серьезно, у меня сложности.
– А почему ты не пришел ко мне?
– Да у тебя ведь никогда нет времени.
– Сейчас я сижу здесь или не сижу здесь? Рожай же, наконец!
– Как ты знаешь, я больше не работаю в банке.
– И сейчас у тебя два новых предложения, а ты не знаешь, на чем остановиться?
– Ничего подобного. Я всего-навсего… э-э… как бы это покрасивее обозвать – попал в плохую компанию.
– Ну, навряд ли она намного хуже, чем та, которая была у тебя в банке. Или я не прав?
– Сначала я тоже так думал. Я наивно полагал, что держу руку на пульсе. Но со вчерашнего дня мне известно, что никакого пульса нет. На самом деле я у них в руках. Поэтому-то я тебе и позвонил. Ты должен мне помочь.
– Я охотно тебе помогу, если помогалки хватит. Кто это «они»?
– Я не могу тебе рассказать. Ответь мне на один вопрос: тридцать тысяч марок – это большие деньги?
– Я ничего не понимаю. Естественно, тридцать тысяч – это огромная сумма. Что ты хочешь от меня услышать?
Нельзя посвящать Маркуса во всё. Решаю перевести разговор на другую тему.
– Ну, пока это шкура неубитого медведя. Мне совсем не нужно было начинать этот разговор. Знаешь, с тех пор как Марианна уехала…
– Да, Марианна. Она еще не вернулась?
Слава Богу, Маркус не зациклился на тридцати тысячах, хотя и поглядывает несколько недоуменно.
– Нет, и я не думаю, что она вернется.
– А ты хочешь?
– Скажем так, этот вопрос не особенно меня занимает. Я не очень по ней скучаю. Официально мы не разошлись. Она гостит у тети. Трудно будет, если она захочет развестись или вернуться. Мне не хочется ничего делать. Только представь себе, нанимать адвоката, поручать ему вести дело о разводе. Это было бы ужасно. Не сам развод, а вся эта нервотрепка, начнется такая кутерьма.
– Кому ты говоришь! Вон и у меня с Бабс все ни шатко ни валко. Мы разговариваем по телефону, это довольно мило, иногда вместе ходим ужинать, но больше ничего. Ни секса, ни страсти. Большое чувство – большое дерьмо, согласен?
– А вторая женщина? Ну, та, от которой ты так тащился?
– Там все кончилось. Не видел ее уже два месяца. Она слишком много на себя берет. Сплошные ссоры и скандалы. Большое чувство – большое дерьмо. Такие вещи меня больше не колышат.
– Ну, здесь мы с тобой единодушны.
Некоторое время занимаемся сигаретами: вынимаем из пачки, вставляем в рот, зажигаем, курим. Маркус выпускает дым и спрашивает:
– Но послушай, зачем ты создаешь себе проблемы, если тебя ждут тридцать тысяч?
– Я не создаю себе проблем. Просто дело в том, что этого слишком мало.
– А что ты за них должен сделать?
– Пока еще точно не знаю.
– За тридцать тысяч я бы сделал все что угодно.
Размышляю, что можно на это сказать.
– Тридцать тысяч – это, дружище, ничто. Тридцать тысяч – тьфу, плюнуть и растереть. Пять миллионов – вот это сумма. Хоть есть о чем поговорить. А вот десять миллионов – это уже многовато.
– О чем ты, собственно, говоришь?
– Я с такой цыпочкой познакомился: титьки твердые, зад упругий. Зовут Сабина, глупа как пробка. Но делает все, что я скажу, потому что за это я плачу ей деньги.
– Ага.
– Что значит «ага»! Это, по крайней мере в данный момент, удобнее, чем впутываться в новые истории с бабами.
– Вон как ты заговорил! Видимо, у тебя с ними одни неприятности.
– Да уж, хватает. Но все-таки еще раз: тридцать тысяч – это много или мало?
– Мало, если из-за них придется уехать из страны. Мало, если из-за них придется скрываться. Мало, если из-за них придется потерять… себя.