Чтение онлайн

О совершенстве, с которым это удалось сделать, можно судить по садовой архитектуре Версаля. Норберт Элиас пишет: «Кроны деревьев и кустарники должны быть обрезаны таким образом, чтобы не оставалось и следа от беспорядочного роста. Дорожки и клумбы должны быть расположены так, чтобы планировка парка демонстрировала ту же ясность и элегантность, что и само здание королевского дворца. Здесь, в архитектуре зданий и парков, в совершенном покорении материала, в абсолютной обозримости и упорядоченности покоренного, в полной гармонии частей, составляющих единое целое, в элегантности пышного декора, которая подчеркивает элегантность движений короля и придворных дам и кавалеров, в уникальных размерах зданий и парков, которые… служили презентации королевской власти, идеалы короля воплотились, возможно, с большим совершенством, чем это достижимо путем контроля и подчинения людей».

С давних пор королевский дворец — нечто большее, чем просто жилище короля. Это — визуализация идеи государственности с полагающимися ей достоинством и блеском.

В эпоху парламентского конституционализма, когда уже появились первые признаки заката монархий, Вильгельм II еще раз попробовал жить в соответствии с идеей «мистического центра». И это удалось ему, монарху, которого так часто высмеивали. При нем в Германии положение императора — а учитывая расщепленное немецкое самосознание, уже одно это было большим достижением — стало ориентиром, по которому сверялись, признаем, недолго, все институты империи, все слои и сословия населения, больше того, каждый отдельный житель Германии мог точно оценить свой социальный статус по дистанции, отделявшей его от императорского двора. В центре рейха — шикарная немецкая столица, в ее центре — императорский дворец, а в центре дворца — легендарный Белый зал. Мой покойный друг, вильгельмофил и вельможа Николаус Зомбарт, говорил, что это место вообще нельзя оценить по достоинству, если говорить о его красоте или пытаться подойти к нему с мерками искусствоведения и истории архитектуры. В нем надо видеть мифическое место.

— Здесь и нигде больше, — говорил Зомбарт, — должны были проходить важнейшие церемонии и государственные акты.

Томас Манн называл Белый зал «строгим местом лицедейского культа». Великолепие, или «щедрость» (воспользуюсь одним из любимых слов моего друга Зомбарта), Вильгельм II считал не удовольствием, а своим неотъемлемым долгом.

Ну и, кроме того, есть, разумеется, еще одна причина, почему король должен жить во дворце: дворцовые привидения. В Европе практически нет ни одного королевского дворца, о котором не было бы истории про привидения. Они — неотъемлемый реквизит дворцов уже хотя бы потому, что напоминают королям: вы не только стоите в длинной череде предков, но и правите, так сказать, под их постоянным критическим наблюдением. У королевы Англии, например, нет ни малейших сомнений в том, что по коридорам Виндзора регулярно проходит призрак Елизаветы I. Уже маленькими детьми, рассказывает королева, она и ее сестра Маргарет видели этот призрак — в Зеленом коридоре, рядом с бывшей детской комнатой королевы. Елизавета I была дочерью Генриха VIII и Анны Болейн, она умерла в 1603 году после сорокачетырехлетнего правления. Ее постоянно преследовал страх заразиться чумой. В разгар своей фобии она приказала построить во внутреннем дворике Виндзора виселицы и казнить каждого придворного, которого подозревала в болезни. Старожилы Виндзора верят, что именно эти жестокие поступки не дают Елизавете I обрести покой после смерти.

В 1996 году дворецкий Шон Кросдейл уронил поднос с благороднейшим французским вином «Шато Петрус» и, белый как мел, с криком побежал по дворцу. В свое оправдание он позднее заявил, что ему явилось привидение, а именно — призрак недавно умершего дворецкого Тони Джерреда. От этого сообщения в Виндзоре не отмахнулись, словно от пустой выдумки, а отнеслись к нему почти как к делу обычному. Королева приказала Кросдейлу прийти и все ей как можно подробнее рассказать. Для нее было совершенно очевидно, что этот человек говорит правду. Тони Джерред, один из любимых дворецких королевы, внезапно умер после тридцати восьми лет преданной службы.

— Он просто не может покинуть Виндзор, — совершенно серьезно сказала королева своей дочери Анне, — он ведь так любил это место.

Как мне сообщил принц Эдвард, королева даже находит «утешительным», что так высоко ценимый ею Тони продолжает оставаться в замке.

А разве можно представить себе что-нибудь подобное на какой-нибудь загородной вилле?

Раз в несколько недель, когда у принца Гарри случается очередной загул и кто-нибудь из его собутыльников платит черной неблагодарностью за доверие принца, продавая фотографии с вечеринки в «Сан» или размещая их на YouTube в Интернете, я оказываюсь, по выражению Хейпа Керкелинга, в «дерьмовой ситуации», ведь я — обозреватель и должен комментировать эти снимки. Но дело в том, что такие «срывы» Гарри на самом деле лишь в очень редких случаях отличаются от загулов сынков зубных врачей и строителей в Гуммерсбахе. Однако в его случае речь идет о третьем номере в порядке престолонаследия, поэтому выходки принца привлекают внимание общественности. Если бы мы располагали подробными описаниями безудержного веселья, которому предавалось в пригороде Найроби скучающее английское колониальное общество двадцатых годов, причем вместе с принцем Уэльским, будущим королем Эдуардом VIII и его старшим братом; если бы мы услышали подробные рассказы о «грязных уик-эндах», которые позднее Эдуард устраивал в своей загородной резиденции Твикенхэм, то, полагаю, у нас были бы основания сильно удивиться. Но когда-то в отношении гостей действовали два строгих правила: нужно было принадлежать к высшему обществу. А еще уметь держать язык за зубами.

Теперь эти правила не работают, что означает прежде всего одно: значительно меньше удовольствия. Правда, с исторической точки зрения сам факт, что у членов венценосной семьи вообще есть частная жизнь, — большая новинка. Во время брачной ночи французских королей весь придворный штат занимал места на галерее, не из-за вуайеризма, а с целью засвидетельствовать надлежащее, необходимое для продолжения монархии совершение супружеского долга. У нынешних королей в этом отношении все интимнее. За исключением официальных поводов, никто не принуждает их находиться на публике. Если они это все-таки делают, то смиряются с тем, что их фотографируют. Хороший пример тому — покойная Диана. В крыле Букингемского дворца расположена превосходная фитнес-студия, со всевозможным оборудованием на любой вкус, а рядом — красивый бассейн. И однако Диана предпочитала тренироваться в клубе Харбор. Когда однажды в прессе появились фотографии, сделанные скрытой камерой, на которых была запечатлена привлекательная молодая женщина во время физических упражнений, придворные возмутились таким вторжением в ее частную жизнь. Однако Диана ведь сама покинула частную сферу королевской фитнес-студии.

Слишком часто приватная жизнь королевских особ явно инсценируется. Когда имидж кронпринцессы Датской Мэри пострадал от публикации разоблачительной книги, датский придворный фотограф получил секретное указание, что ему имело бы смысл оказаться на следующее утро около десяти у бокового входа во дворец. Через два дня весь мир обошла фотография, на которой кронпринцесса была снята в тот момент, когда она собственноручно выносила из дворца два пластиковых пакета с мусором. Газеты перепечатывали фотографию «ах, какой близкой к народу» принцессы, правда не указывая, что это — постановочное фото. И когда испанская королевская семья летом 2007 года на публике устроилась на пляже, чтобы там прилюдно поесть бутербродов, это тоже попахивало запланированной пиар-акцией.

Задним числом ясно, что идея представлять себя общественности в качестве образцовой семьи, несомненно, стала одной из самых фатальных идей, какая когда-либо приходила в голову королям. Начало этому положил якобы прусский король Фридрих-Вильгельм III (1770–1840), которому нравилось вместе со своей пресной королевой Луизой, сидевшей за пяльцами на диване, изображать перед народом настоящую идиллию. Но точно известна и дата настоящего грехопадения. В 1969 году режиссер-документалист Ричард Каустон получил заказ на фильм «Королевская семья», который должен был показать королей как «совершенно нормальную семью». Единственным человеком, достаточно дальновидным, чтобы углядеть в этом нарушении запрета далеко идущие последствия, оказался великий режиссер Ричард Аттенборо. Как документалист, он накопил большой опыт работы с первобытными народами в самых отдаленных районах земного шара и поэтому знал, что приоткрытую таким образом дверь уже никогда не удастся захлопнуть, что страсть к подробностям королевской жизни будет постоянно расти, пока наконец подданные не станут считать своим гарантированным, законным правом заглядывать королю в рот за завтраком, просто включив передачу в прямом эфире.

Последствия решения поручить Би-би-си создать трехсерийный фильм «Королевская семья» тогда невозможно было предугадать. Отцом этой идеи стал недавно назначенный шеф пресс-службы Букингемского дворца, человек по имени Уильям Хезелтайн. Австралиец, который, казалось, впустил свежий воздух во дворец, полный всех этих господ в твидовых пиджаках с кожаными заплатками на локтях, с их дипломами об окончании Сэндхерста и Кембриджа и их «клубным» английским. Прежде чем поступить на службу к королеве, он был личным секретарем австралийского премьер-министра. И поэтому привык думать за людей, которые хотят, чтобы их опять выбрали.

Фильм вел прямехонько в тупик. Английский журналист Джереми Пэксмен так формулирует проблему: «Неразрешимый вопрос, с которым столкнулись королевские особы в век массмедиа, звучит следующим образом: как удержать подобающую дистанцию и одновременно создать определенную близость к народу? Если члены королевской семьи откажутся от этой близости, они вызовут недоверие народа, но если они пожертвуют дистанцией в пользу близости, то уменьшится его уважение».

Эта дилемма не решена и сегодня. Возможно, этот мнимый недостаток скромности соответствует европейской традиции. Король Франции Людовик XIV принимал визиты, даже сидя на ночной вазе. Более того, у него это считалось проявлением особого расположения.