Чтение онлайн

Создавалось впечатление, что никто ничего не хотел, никуда не стремился, разве что под благовидным предлогом или без него старался хоть немножко обмануть ближнего, извлечь из него хоть какую-нибудь выгоду.

Время здесь влачилось разбитой клячей, и драгоценные часы человеческой жизни, как зёрнышки риса, просыпались зря.

Поздно вечером всем табором прибыли на луксорский железнодорожный вокзал. Мохаммед и водитель автобуса под аплодисменты туристов получили из рук Изольды Егоровой своих матрёшек и по грампластинке с записями русских народных песен в исполнении Зыкиной. Мохаммед удостоился ещё и поцелуя.

...За окном вагона мелькали редкие огоньки. «Отдаст ли мне деньги Нина? Ни туфель для Анны, ни термоса я ещё не купил...»

Проводник подвёз на тележке лотки с ужином, выдал по цветной маске из папье-маше. Одна изображала нарумяненное лицо клоуна, другая — череп с проваленным носом. Выяснилось, что администрация поезда приглашает всех к одиннадцати часам в диско-бар на встречу европейского Нового года.

Саша быстро расправился с ужином, надел маску клоуна, захватил фотоаппарат со вспышкой и ушёл к своим покровителям.

«Вот ещё «детали этого путешествияІ, — подумал я, вертя в руках страшную маску. — Наступает Новый год — мне остаётся маска смерти».

Не будучи суеверным, всё-таки решил её не надевать. Во-первых, маска сама по себе была гадостна. А во-вторых, уже давно мною было замечено, что подобное действительно притягивает подобное и все люди, особенно поэты и художники, которые позволяли себе баловаться с темой смерти, так или иначе заигрывать с ней, рано умирали.

К самой смерти, к тому, что ожидает человека после этого рокового перевала, я относился со жгучим любопытством. Как православный христианин, безусловно верил тому, что говорит о посмертном существовании Евангелие. Уходя из жизни в вечность, человек, когда бы он ни умер, оказывается на Страшном суде. Ведь время в вечности отсутствует. Таким образом, пугающего всех смрадного пребывания в могиле для души просто нет...

В дверь постучали.

— Водка? Шампань? Бренди? — спросил проводник. Он был настолько нагл, что полез прямо к сумке.

Я рванул молнию, показал, что там нет ни одной бутылки. Тогда проводник осклабился.

— Диско-бар! Диско-бар! — повторил он несколько раз, указывая в коридор.

Не хотелось туда идти. С другой стороны, нехорошо было одиноко сидеть в купе.

Поезд мчался в кромешной египетской тьме. Я шёл по пустым освещённым коридорам, переходил из вагона в вагон, пока не оказался в битком набитом людьми диско-баре. Получив у входа бокал с коктейлем и тарелочку бутербродов, в замешательстве остановился. Все столики были заняты. Из динамиков раздавалась музыка.

— Артур! — крикнул из дальнего угла Саша Петров. — Идите сюда! Я занял вам место.

Я с трудом пробрался между танцующими, опустился в кресло. Кроме Саши, здесь, конечно же, сидели Сергей Петрович и Наталья Георгиевна.

— Допивайте свой коктейль, — шепнула она. — Есть бутылка водки. Через десять минут Новый год, разопьём, чтобы наши не видели. А то примажутся.

В двенадцать музыка смолкла. Стал слышен торопливый перестук колёс. Сергей Петрович достал из-под столика бутылку, быстро разлил водку в бокалы.

Звон бокалов, поздравления — всё заглушили взревевшие динамики. Зазвучал рок-н-ролл. Пространства для танцев не было. Но люди ухитрялись танцевать и в этой тесноте. Какая-то японка отплясывала прямо на столике. Появился голый человек в пёстрых трусах; очевидно, это и был его маскарадный костюм. Со стиснутыми зубами, отрешённый, он отбивал чечётку босыми пятками. Иногда в толпе мелькала округлая рука Натальи Георгиевны. Мадам помахивала платочком, изображая русскую барыню.

Вагон грохотал. Человек в трусах, оказавшийся англичанином, все так же отрешённо отбивал чечётку уже на столике. Японка вилась вокруг него, то приседая, то подпрыгивая. На других столиках отплясывали ламбаду латиноамериканцы. Даже старички — специалисты по романской литературе пытались вальсировать. И всюду сновал Саша Петров со своей камерой и фотовспышкой. Мелькали лица, маски, руки с поднятыми бокалами. «А где же Изольда Егорова?» — не успел я подумать о ней, как поэтесса оказалась у столика.

— Почему вы не танцуете? — спросила она, обмахивая пятернёй разгорячённое лицо.

— Не умею.

— Идемте! Это так просто. Я научу.

Я отказался.

— Гордец! Вы всех презираете, — сказала Изольда. Из её коровьих глаз покатились крупные горошины слез. — Я так несчастна!

Она уже изготовилась было присесть то ли на подлокотник кресла, где я сидел, то ли прямо мне на колени, но тут, к счастью, рядом возник пожилой негр с седым ёжиком волос. Не спрашивая разрешения, он обхватил Изольду за то место, где когда-то была талия, и увлёк в толчею танцующих.

«Что же, она права, — подумал я. — Всю дорогу веду себя как гордый сукин сын. Ну не люблю я этих людей, ненавижу. Так что ж мне, притворяться, что ли? Это ещё больший грех. С другой стороны, все они были когда-то мальчиками и девочками. Такими же, как пацанёнок у бензоколонки. Кто знает, что случилось с каждым из них?»

Отсюда, с этого кресла в углу, вагон, набитый представителями разных национальностей, казался символом всего человечества, несущегося сквозь ночь в неизвестность.

«Что делать, — сказал однажды мой духовный отец. — Мы имеем дело с тем человеческим материалом, какой есть. Выбирать не приходится. Христос приходил не к ангелам...»

В тот момент, когда вспомнились эти слова, музыка на миг оборвалась. Диск-жокей за стойкой бара менял кассету в магнитофоне. Люди остановились. Потные. Как бы застигнутые врасплох, они вдруг предстали такими, как есть. Без личин. Без грима.

Я смотрел на них, и в сознании разрывалась, истаивала та плёнка, сквозь которую столько времени не могла прорваться ослепительно простая мысль...

Эту последнюю ночь в номере гостиницы «Абхазия» крысы меня не беспокоили. То ли потому, что на этот раз здесь уже не было никакой еды, то ли оттого, что, вспомнив одну историю, я с ними поговорил.

...Давно, когда ещё была жива мать, в квартире появились полчища тараканов. Мало того что последние годы перед пенсией мама работала врачом районной санитарно-эпидемической станции, по самой натуре она была чрезвычайно чистоплотна, с брезгливостью относилась ко всякой нечистоте. Как она ни травила этих тараканов — раскладывала на кухне смоченные ядом кусочки хлеба, специально поднималась средь ночи и, застав в мойке или в ванне усатого пришельца, пускала на него из крана горячую воду, — ничего не помогало. Мать была в отчаянии. Она проигрывала эту войну.

Как-то после долгого, затянувшегося разговора с Йовайшей я вышел вместе с ним из лаборатории и, пока он провожал меня к метро, поделился материнской бедой.

— Ни в коем случае нельзя с ними бороться, — сказал Йовайша. — Поговорите. И они уйдут.

— С кем?!

— С тараканами. У всех животных, даже у растений, в известной степени есть разум. Не мне вам об этом напоминать. Вспомните собственные опыты с семенами пшеницы.

— Но говорить с этими тварями? На каком языке?

— По-русски. Только на полном серьёзе. И они всё поймут.