Чтение онлайн

Короче, забросив чемоданы в багажник глайдера, я повернулся к Мирону и закатал рукав. Но Мирон смотрел мимо меня и поверх моей головы, я обернулся: на нас круто пикировал «гриф».

– Закон парности, – пробормотал Мирон.

– Он же вмажется! – закричал Тони и замахал руками – будто это помогло бы «грифу» не врезаться.

Хотя, может, и помогло: вертолет, выкрашенный необычно: в ядовито-зеленый цвет с коричневыми разводами и черными зигзагами – завис метрах в трех над площадкой. Могшим воздушным ударом нас чуть было не снесло. Глайдер, по крайней мере, крутнулся и отъехал почти к самому краю. Потом «гриф», произведя сотрясение уже не только воздуха, припечатал себя к площадке. Дверь салона отсутствовала; из проема сразу же, не дожидаясь положенного по правилам останова лопастей, выскочили трое в охотничьих костюмах и, что характерно, с карабинами.

– Парни, вы что – с ума?.. – Тони шагнул им навстречу, но один из прилетевших небрежно отодвинул его в сторонку стволом карабина. Что-то в них троих было очень необычное – настолько, что не улавливалось сразу. Они остановились в двух шагах от меня, и один, который шел посередине, не разжимая губ, спросил:

– Попов – это вы?

Мысли летели сквозь мою бедную голову, не задерживаясь, так что вполне можно было сказать, что я ни о чем не мог думать. Поэтому я просто кивнул и голосом подтвердил:

– Я – Попов.

– Вы полетите с нами, – сказал он.

Тут я понял, что в них было необычного. Они имели одно и то же лицо. Разные фигуры – тот, который говорил со мной, был ниже меня на полголовы и пухловат, а двое других – повыше и в плечах пошире, но один мускулисто-литой, здоровенный и тяжелый, а второй – костистый и жилистый, но тоже, наверное, очень сильный. Тройняшками они не были. Просто у них было одно и то же лицо.

Краем глаза я видел, что Мирон медленным движением снимает с плеча сумку, а Тони пятится, и в этот момент коротышка выбросил прямо к моему лицу руку – я увидел черный блестящий зрачок глушилки-стиннера. Их применяют для обездвиживания крупного зверя. Я не был крупным зверем, поэтому и грохнул по мне коротышка не полной мощностью – я еще успел заметить, как прыгнул на мускулистого Мирон и как Тони затанцевал, разгоняясь… но время закачалось вперед-назад, и снова Мирон прыгнул, и снова, и опять, и все чаще, без пауз, слилось, а потом черные воронки выстрелов стали появляться то здесь, то там, медленно прокручиваясь и затягиваясь, и вновь лишь рябь – а потом синяя, как небо над Гималаями, пустота…

СТАС

В начале было слово.

– …уже после их Гражданской войны, когда неграм дадены были равные права и все такое прочее – эмансипация, слышали? – так вот, начали негры торговлишку. За бедностью общей приходилось им открывать лавки свои в темных амбарах да в подвалах. Масло для освещения в то время было дорого, так что негры на освещении экономили изрядно. А «лавка», «магазин» по-английски будет «шоп». Отсюда и пошло: «Темно, как у негра в шопе». А форма, которую избрали вы, суть не что иное, как искажение…

– Есть.

– Есть – что?

– Не «суть», а «есть». Суть – множественное число.

– Вы ошибаетесь, коллега! «Суть» – это краткая форма от «сущность», что означает, в свою очередь…

– Тихо. Он, кажется, очнулся.

– Вы что, видите в темноте?

– Нет, я просто хорошо слышу. Эй, новенький? Вы проснулись?

– Еще не знаю, – сказал я. – Нет критериев.

– Наш человек, – сказал кто-то другой.

– И должен заметить, – я приподнялся, – что в Америке времен Гражданской войны для дешевого освещения использовалось не масло, а керосин.

– Керосин – это и есть название хлопкового светильного масла…

– Тихо! – выдохнул кто-то на пределе волнения. – Новенький! Назовись!..

– Стас Попов…

– Стась! Не может быть!

– Но факт. Ты кто?

– Не узнаешь?

– Пока нет. Скажи что-нибудь спокойно.

– К черту спокойствие! Я – Эспада!

– Костя… – у меня куда-то делся голос. – Так ты живой…

– Осторожно!.. – прошипел кто-то, а потом меня просто смяли в комок. Костя был фантастически длиннорук и силен при этом.

Когда в шестьдесят седьмом началась вся эта мерзость на станции «Ковчег», Эспада был в числе первых пропавших – еще до появления призраков я выворотней. Так что он и знать не знал, что пришлось пережить нам, оставшимся, – и чем все кончилось…

Впрочем, относительно «кончилось» я, наверное, заблуждаюсь.

Их здесь было пятеро: Эспада, пропавший вместе со мной и почти одновременно; Вадим Дубровин, один из открывателей Саулы, – именно он развлекал общество толкованием поговорок; Вольфганг Свенссон, нуль-наладчик; Патрик Дэмпси, пилот; и Эрик Колотилинский, прогрессор, специалист по Гиганде. Все они были похищены неизвестными людьми из мест изоляции; все, как и я, когда-то исчезли в глубинах космоса, а потом неведомыми путями оказались на Пандоре неподалеку от курорта Дюна, голые, почти ничего не помнящие поначалу… Патрик обладал способностями, отдаленно напоминающими мои: в его присутствии у металлических проводников резко изменялось сопротивление; в какую сторону, зависело от того, какое у Патрика, настроение. Другие ничего особенного за собой не числили – кроме того, разумеется, что дверные мембраны их – нас – не пропускали, приравнивая к пандорианской фауне. И это несмотря на то, что все и всяческие исследования генетического кода – по крайней мере, моего – ответ давали один: человек. Мембраны плевать хотели на результаты исследований…

Мы с Эспадой пропали из орбитальной станции «Ковчег». Эспада – просто из закрытого отсека, я – после того, как погасли звезды и станцию начало корежить и ломать. Патрик, пилотируя транспортный «Призрак-Дромадер», вышел из очередного прыжка в каком-то очень странном месте: в центре исполинской каменной пещеры. Судя по практическому отсутствию гравитации, это была внутренняя часть полого астероида. Он задал обратный курс, но началось что-то непонятное, и потом уже Патрик очутился на Пандоре. Вольфганг был одним из тех, кто весной шестьдесят седьмого пропал в нуль-кабинах: была такая загадочная полоса, причин этого не узнали, но события как-то сами собой прекратились. Вольфганг, собственно, и пытался по долгу службы разобраться с этими случаями… Вадим смутно помнил, что летел куда-то на глайдере, а потом вдруг оказался в дюнах, и это можно было бы толковать как банальную аварию с ударением головой о более твердый предмет, да вот только летел он на Марсе, а пришел в себя на Пандоре. Самое странное исчезновение случилось у Эрика: он занимался на ноотическом тренажере именно по программе выживания в джунглях – и долгое время был убежден, что ему составили такую вот весьма оригинальную программу…

Если резюмировать – а этим ребята занимались долго и упорно еще до моего появления (Эрик и Вольфганг находились здесь уже недели три, судя по внутренним часам), – то получалась простая вещь: кто-то собирал в одном месте тех, кого прогрессоры (кстати, почему именно они?) старательно держали порознь, не позволяя им даже догадываться о существовании себе подобных. Интересно, много ли нас еще в природе вообще и на Пандоре в частности? На «Ковчеге», когда там начались чудеса, находилось одиннадцать человек…

АЛЯ

Было беспричинно и непривычно тяжело. Будто бы увеличилась гравитация. Икры налились тяжестью, подошвы прилипали к мягкому рифлонгу пола. Хотелось лечь в ванну, но почему-то эта мысль вызывала неясное отвращение. По отдаленной аналогии вспоминались беременности – хотя формально ощущения были другие.

Она прогнала девчонок и осталась лежать. Сначала просто так, потом – вывела на потолок дисплей мнемониатора. Настроилась – и начала воссоздавать то, что помнила.

Вот они подбегают: трое. Стас и Тони-Мирон. Стас смотрит на глайдер, а Тони-Мирон одним глазом, рассеянным, смотрят на глайдер, другим – бдительным – на Стаса. И это не позднейшие наслоения впечатлений, нет – это было замечено, а потом забыто…

«Граф Монте-Кристо».

Нуль-связи здесь нет.

Извините, я ненадолго…

И – сны. О, да! Какие сны, сколько снов! Я там была, там видела…

Не помню.

Мнемо – не помогает. Будто лезу на ледяную горку…

Вот и опять вниз.