Чтение онлайн

Мы не всегда можем определить, чем хирургические вмешательства отличаются друг от друга. Ежегодно на свет появляются тысячи детей, обреченных проходить все детство в очках, в то время как их родители не носят ни очков, ни линз. Хотя простые смертные редко отваживаются на обширные пластические операции, лазерную коррекцию зрения делают многие. Конечно, большинство из них наверняка скажет, что решаются на коррекцию зрения исключительно по практическим соображениям, но отчасти мы делаем такие операции еще и для того, чтобы скрыть наши естественные недостатки. Мне самому тоже делали операцию на глазах, и я полагаю, что своей популярностью линзы и лазерная коррекция зрения обязаны дурной славе, закрепившейся за очками, и обидному прозвищу «Очкарик».

Современную индустрию красоты вполне можно считать результатом пластической хирургии — возможно, именно поэтому журналисты так муссировали историю о китайском скандале. Читатели и редакторы прекрасно чувствуют важность этой проблемы. Где заканчивается приукрашивание и начинается обман? Для большинства из нас пластическая хирургия и использование обычной косметики — не одно и то же. Может, оттого, что макияж, помимо денежных затрат, требует еще и определенных усилий и навыков? Или потому, что косметику на чужом лице мы отлично видим и оттого эта уловка кажется нам более честной? Так чем же коррекция внешности отличается от любой другой коррекции, в которой мы не прибегаем к помощи косметики? Едва ли кто-то назовет очки обманной уловкой, хотя из-за них наше представление о чужой внешности искажается. И как тогда быть с брекетами, которые на взрослых выглядят ужасно, но во рту детей кажутся нам совершенно гармоничными?

В научно-исследовательских кругах говорят: «Технология — это те вспомогательные средства, которые пока еще не приведены в действие». Новые технологии, такие как косметическая хирургия, немного пугают нас, а вот технологии более старые и проверенные воспринимаются как естественные. Исследование, проведенное в Гарварде в 2011 году, доказало, что женщин с макияжем мы считаем более компетентными. «Накрашенные женщины производят впечатление более настроенных на социальное взаимодействие», — написал в статье для New York Times экономист Дэниел Хамермеш. Судя по всему, под этим он подразумевает, что они ничем не отличаются от всех остальных, однако это высказывание скорее доказывает тот простой факт, что работающие женщины в США часто пользуются макияжем. Следовательно, пластическая хирургия как тенденция вовсе не нова. Нравится нам это или нет, но все мы себя приукрашиваем — при помощи одежды или другими способами. Вот слова философа Дэниела Деннета: «Одежда представляет собой расширенный фенотип человека разумного, существующий применительно почти ко всем проявлениям, характерным для этого биологического вида. Обнаженный представитель вида Homo sapiens, на которого мы можем полюбоваться, заглянув в учебник по зоологии, — явление не более распространенное, чем бурый медведь, разодетый в клоунский костюм и разъезжающий на велосипеде».

Потерянный мир

Кризис изобразительного искусства, начавшийся по вине фотографии, пошел живописи на пользу: появилось множество новых способов изображения действительности — импрессионизм, экспрессионизм, кубизм и абстракционизм, открывшие нам неведомые прежде формы эстетического восприятия. Сейчас у традиционной фотографии тоже появился соперник — цифровая фотография, позволяющая редактировать снимки и экспериментировать с цветом и деталями, причем так искусно, что подделки невооруженным глазом не заметишь. Например, необработанных снимков фотомоделей мы вообще никогда не видим, ведь к зрителям они попадают уже отредактированными.

Побочный эффект пластической хирургии заключается в том, что наши чувства по отношению к оригиналу определяются копиями. Именно этот подтекст нередко чувствуется в критических нападках на индустрию моды: мы так привыкли к улучшенному изображению чужих тел, что начинаем сравнивать их с собственными телами. И нам словно постоянно напоминают, что человеческая плоть — материал более тонкий и неоднозначный, чем обычные пиксели. Мы непрестанно сравниваем мир воображаемый и мир реальный, прекрасно осознавая, что сейчас пропасть между этими двумя мирами становится все шире и шире.

Возмущаться мы начинаем, лишь когда узнаем, что фотографии оказались подделкой. Например, в 2003 году газета Los Angeles Times опубликовала на первой странице снимок, на котором вооруженный британский солдат предостерегающе машет рукой в сторону иракца с ребенком на руках. Выяснилось, что Брайан Уолски, фотожурналист с двадцатилетним стажем, совместил два снимка, чтобы «улучшить композицию». Журналиста уволили. А когда в 2006 году обнаружилось, что фотограф Аднан Хадж при обработке снимков ливанских руин добавил на фото дыма, агентство Reuters удалило из своих фотобанков около тысячи снимков Хаджа.

Вокруг этих фотографий разгорелись самые настоящие скандалы, но во всей этой шумихе мы не замечаем самого главного: многие из фотографий, которые красуются в Интернете, рекламных буклетах и брошюрах, не подвергались обработке просто-напросто потому, что никакого отношения к фотоаппарату не имеют. Цифровые технологии, широко распространенные в киноиндустрии, используются также для создания фотографий на основе готовых модулей. В 2013 году в журнале Wired Magazine появилась статья с фотографиями различных инструментов, фотоаппаратов, автомобилей и спортивной одежды — все они были созданы при помощи программы под названием Keyshot, но отличить их от обычных снимков невозможно. Технологии цифровой обработки фотографий, долго остававшиеся вспомогательным инструментом, стали самостоятельным механизмом.

Готовыми цифровыми модулями манипулировать намного проще, чем управляться с фотокамерой. 3D-визуализация обладает целым рядом преимуществ: к примеру, на готовом цифровом изображении смартфона нет ни лишних бликов, ни оставленных пальцами отметин, хотя изображение ничем не отличается от фотографии. Наибольшим успехом пользуются изображения блестящих и гладких предметов. По некоторым техническим причинам изготовить подобные изображения людей пока довольно сложно. Когда свет попадает на человеческую кожу, он отражается не сразу: вначале лучи проникают внутрь, затем преломляются и лишь после этого отражаются. Именно из-за подобных световых эффектов изображение мягких органических материалов воспроизвести сложнее. Однако технологии не стоят на месте. В статье было помещено изображение человеческого лица, причем половина его — плод компьютерной графики, а другая половина взята из настоящей фотографии. Разницу я так и не смог разглядеть.

Готовые модули изображений — еще одно свидетельство того, что мы все чаще сталкиваемся с цифровым изображением мира, но не с самим миром. Мы не обращаемся за помощью к живому человеку, а ищем ответы на вопросы в поисковиках или переписываемся с роботами. Мы делаем покупки в Интернете. Когда нам захочется послушать музыку, мы, вероятнее всего, скачаем MP3-файл, а про диск или пластинку и не вспомним. Перед современными маркетологами встала задача прорекламировать единую концепцию ценностей, и концепция эта представляет собой реальный мир. Ну а целевая аудитория — целое поколение. Этой теме была посвящена презентация, сделанная представителями рекламного агентства JWT на интерактивном фестивале SXSW в 2013 году. Согласно проведенному агентством исследованию, потребители в возрасте до 34 лет проявляют больший интерес к таким предметам старины, как проигрыватели виниловых пластинок и пишущие машинки, чем потребители старше 34 лет. Представители более молодого поколения любят бумажные книги и журналы и даже в большинстве своем полагают, будто «царапины и небольшие повреждения придают вещам индивидуальность».

А ведь относительно недавно главной характеристикой вещи было ее качество, а не возраст. Интерес к древностям и антиквариату появился в конце XIX века, примерно в то же время, когда было налажено массовое производство товаров. Подобно тому, как появление фотографии дало стимул переосмыслить живопись, старые, изготовленные вручную предметы приобрели особое значение, а царапины и повреждения словно подтверждают их ценность, совсем так же, как ярлык подтверждает ценность картины. На изящном языке реставраторов налет времени называется патиной. Настоящие аристократы предпочитают потертые персидские ковры новым, а во время званых обедов не стелют на стол скатерть — иначе никто не увидит, насколько этот стол старый. Как и во многих других случаях с аутентичными предметами, их любителям необходимо окружить себя теми, кто разделяет их интересы. В Тегеране, например, дела обстоят иначе: выбирая мебель, богачи там предпочитают покупать новые копии, а не старые потертые оригиналы.

Патину, как и все остальное, можно подделать. В 1970-х годах скульптор Арманд Ламонтейн решил обхитрить музейных кураторов и искусствоведов и создал «настоящий стул XVIII века». Он изготовил стул, опалил его, нанес царапины и покрыл несколькими слоями краски, которую затем счистил, после чего искусственно состарил дерево при помощи дыма и соляного раствора. Немного позже, когда Музей Генри Форда приобрел этот стул за 9000 долларов, Ламонтейн гордо признался в собственном авторстве, однако подделка оказалась настолько искусной, что скульптору не поверили. В конце концов с помощью рентгеновской экспертизы кураторы обнаружили признаки того, что при изготовлении стула использовали современные инструменты. Ламонтейн оставил эти следы намеренно, в качестве доказательства своей работы.