Всё на свете, кроме шила и гвоздя. Воспоминания о Викторе Платоновиче Некрасове
Шрифт:
Состояние «Ромашки»
(1 рюмка каждые 20 минут в течение часа)
Душа рвётся в полёт. Явственно ощущаешь вкус жизни. Закуску берёшь вилкой. Вокруг тебя – славные и интеллигентные люди. Милый трёп и искренний смех. Ставишь Вивальди и с нетерпением ждёшь следующей рюмки, отлучаясь в ванную добавлять из загашника.
Состояние «Ландыша»
(1 рюмка каждые 12 минут)
Связно поведываешь новости, иронизируешь над советской политикой, доказываешь гениальность «Москвы – Петушков». Каждые 12 минут останавливаешься – «Ну, выпьем!». Зачитываешь мающимся слушателям обширные отрывки из своих произведений. Позывы к телефонным разговорам. Запиваешь водку чаем, поражая притихшее застолье всасывающими звуками.
Состояние «Колокольчика»
(1 рюмка каждые 7 минут)
Обнаруживаешь вокруг себя каких-то унылых и тусклых личностей: твои блещущие юмором и непотребством реплики встречаются кислыми улыбками. Твёрдо обещаешь себе никогда больше не разделять радость пития с этими филистерами и занудами. Сила воли покидает тебя – хватаешь записную книжку, закуриваешь сигарету и набираешь номер Москвы.
Состояние «Фиалки»
(6 минут рюмка)
Угрожаешь «встать и уйти, если не выпьешь»! Хочется, чтобы все говорили «за жизнь», т. е. о водке, но ты вынужден выслушивать какую-то ерунду о вещах неинтересных и меркантильных. Если есть французы – уличаешь их в неумении пить, если поблизости малолетки – хлопочешь, чтобы и им налили. Ты видишь, этим людям чуждо исконное русское веселье, они расчётливы, несентиментальны и, очевидно, злобны… Одиноко выпивая внеочередную рюмку, с горечью резюмируешь: «Все мудаки, Витя!»
Состояние «Гвоздики»
(1 рюмка в 4 минуты)
Наливаешь только себе. Люди глупеют на глазах. Матюкливо изображаешь в лицах людей и зверей. Ненатурально жестикулируешь, стряхивая пепел в соседские тарелки. Иногда пугаешь гостей порывами «пойти прогуляться».
Состояние «Тюльпана»
(1 рюмка через 3 минуты 20 секунд)
Не до разговоров, надо не упустить темп. Имитируешь еврейский акцент. Смысл половины твоих намёков и сопоставлений ускользает от собеседников, сам же понимаешь треть того, о чём они говорят. Но и этого достаточно, чтоб окончательно убедиться в мелкоте духовных запросов этих людей, называющих себя твоими друзьями. О-хо-хо… Но время от времени, растрогавшись, порывисто притягиваешь к себе голову соседа и покрываешь поцелуями его темечко или ухо. Состояние «Василька»
(пьешь практически без перерыва)
Нутром чувствуешь: гости ждут не дождутся, когда ты уснёшь. Фиксируешь мутно-пытливый взгляд на сидящем напротив и горько усмехаешься. Что взять с этих мудаков и мудачек, не понимающих нюансов изысканной души российского пьющего интеллектуала? Очень жалко себя, до слёз. Временами внятно вскрикиваешь: «Почему не пьём?»
Зона убожества…
Нет, на этом я и остановлюсь. Зачем уж так прямо и ставить все точки над i. Оставлю некую недосказанность…
В своём фотоальбоме за 1981 год В.П. уделил моему труду несколько листов. Этикеточный орнамент, графики и рисунки были оценены и запечатлены, всё крупно озаглавлено «Триумф сатирика» и сопровождено специально сделанной фотографией нас двоих в обнимку…
Нахваливал меня и на людях, и тет-а-тет:
– Подумать, на вид простой криворожский алкаш, а на тебе, меня переплюнул!
Вконец расчувствовавшись, Виктор Платонович надписал мне только что изданную книжку с полным «Сталинградом»: «Пасынку – отчим, победителю – побеждённый. 24.12.81. Париж». К моей фотографии на полке в кабинете была сделана приписка – «Триумфатор-сатирик».
Я принимал ванны лучистой славы. С достоинством сдерживал себя, чтобы не исполнять монгольский танец орла, танец победителя. Мой юбилейный альбом выдавался на руки наиболее почитаемым гостям, отводилось время на его просмотр, при этом даже чай откладывался. Все были вынуждены хвалить, чаще всего от души. Либо не желая огорчить хозяина, видя, с каким предвкушением восторга Вика раскрывал альбом.
А из Америки Светлана Гельман нежданно прислала мне магнитофонную плёнку, где Некрасов выразительно зачитывал внушительные отрывки из альбома, копию которого он, конечно же, поволок с собой в Штаты. Я преисполнялся гордостью, когда до меня доносился смех слушателей.
Один из любимых некрасовских американских приятелей, Михаил Моргулис, в молодости сам авторитетный ценитель булькающих утех, стал, повзрослев, редактором «Литературного курьера». И напечатал обширные выдержки из моего альбома, посвящённые писателю-юбиляру и его милым грешкам.
Уже потом, спустя годы, перебирая всё это в памяти, умозаключил я, что и отношение ко мне Виктора Платоновича с момента того алкогольного альбома как-то изменилось. Он стал принимать меня за взрослого, скажем так.
До этого он невольно помнил меня молодым, резвым криворожским выпивохой, честным, конечно, малым, трудягой при необходимости, который не выдаст, которому можно доверить секреты и поручить большинство дел. Но вот это вроде пустячное дело – альбомчик с хохмами и шутливыми выкрутасами, написанный в фамильярном тоне, – навёл его на мысль, что набрался я неизвестно где умишка и что подтянулся я на пару шажков ближе к его высочайшему уровню…
Юбилейный 1981-й. Год оказался суматошным и незабываемым. Поездками и встречами. В Женеве у Наташи Тенце, где Тоша Вугман впервые спел под гитару посвящённую Вике полушутливую песню, под Галича: «А Некрасов шёл по Иудее…» Две недели в Германии у Льва и Раисы Копелевых. Встреча с Генрихом Бёллем особого впечатления не произвела. Бёлль говорил о немецкой литературе, Копелев переводил, Некрасов вдумчиво кивал головой и рассматривал немецкую знаменитость. Человек он приятный, расскажет потом Вика, но очень уж умно и обстоятельно говорил, о литературе, о войне, о своей жизни. И всё по-немецки! Начинаешь про себя подрёмывать, отвлекаться, задумываться о посторонних вещах, вскидываешься, когда вступает с переводом Лев Копелев, незаметно озираешься, стараешься придать себе заинтересованный вид, смотреть осмысленно…
В мае полетел в Израиль, к своему неизменному киевскому дружку Люсику Гольденфельду. Застолья трефные и кошерные, с до смешного скромными выпивками. Не потому, что евреи, которые, по недобрым слухам, мало пьют, а просто все получили строжайший наказ – водку на стол не выставлять! Ежевечерние гости и ежедневные поездки. Неизбежная могила Бен-Гуриона, Хайфа, святой город Иерусалим, сходящий от Бога с неба, как написано в Библии. Некрасов привёз и подарил мне шикарное английское издание Библии с иллюстрациями Дорэ. А себе оставил маленький изящный талмуд, в переплёте из чеканного серебра. Обзвонил всех парижан, хвастаясь, что целую неделю абсолютно ничего не делал, но делал это на совесть!
И снова Некрасов в Германии, Швейцарии, Италии, Америке… Лос-Анджелес, Нью-Йорк, встречи с Наумом Коржавиным, Юрой Дулерайном, Владимиром Войновичем, Юзом Алешковским, Виктором Перельманом, Сергеем Довлатовым, Василием Аксёновым, с десятками других мне неизвестных или мною забытых. В Париже это был период частых встреч с Кривошеиным. Стройный и строгий, пожилой и молчаливый, Игорь Александрович приходил раза три на чай, то вместе с Копелевыми, то с Булатом Окуджавой, вёл себя незаметно, за столом не болтал. Но наедине с Некрасовым очень подробно и занятно рассказывал о масонах, особенно о своей любимой ложе Друзей целомудрия. Я сидел в сторонке, чуть с опаской косясь на Кривошеина, масона я видел впервые и смутно ожидал подвоха… О войне, немецких концлагерях, о возвращении в Советский Союз Игорь Александрович рассказывал подробно и несколько монотонно, на прекрасном русском языке. Кривошеин был награждён чрезвычайно престижной медалью Сопротивления, о чём Некрасов мне сообщил с довольно важным видом, мол, видишь, с кем я знаюсь…