Чтение онлайн

— Вот с чем ты ко мне… — каким-то сиплым голосом сказал он, — Издеваться? Ты, мальчишка, которого я из дерьма выволок… Ты теперь мне диктуешь… Ты рано пришел диктовать Дорошину. Рано!

Лицо его менялось на глазах. Краска, едва успев залить щеки и лоб, начала отступать. Глаза Дорошина заслезились. Руки вздрагивали.

Владимир кинулся к нему со стаканом воды, но Дорошин резко оттолкнул его, отчего вода плеснулась на ковер, а стакан Рокотов едва удержал. Он крикнул Ольгу Васильевну: та прибежала и стала поднимать за плечи тяжелое тело мужа, как-то сразу осевшее в глубоком кресле. Дорошин бесшумно открывал рот, пытался что-то сказать, но получалось глухое грозное мычание, и только глаза его смотрели на Рокотова яростно, будто во всем мире для Дорошина был только один человек, которому он предназначал все свои проклятия, и этот человек стоял сейчас перед ним, и достать его руками было невозможно. Ольга Васильевна испуганно пыталась поддержать его за плечо, но ей это не удавалось, и она негромко вскрикивала: «Володя, да что же это? Что это, Володя?» А Рокотов стоял рядом и никак не мог понять, что ему делать: то ли помогать Ольге Васильевне, то ли звонить в «Скорую»? Наконец он взял себя в руки, кинулся к телефону и набрал нужный номер. «Скорая» откликнулась мирным уютным голосом дежурной медсестры, он знал ее, эта женщина проработала в городе много лет и была депутатом городского Совета, и жила она по соседству с Рокотовым, дома через два, и часто встречалась ему на улице. Но от того, что она спокойно спросила у него: «Я вас слушаю… В чем дело?», от этого мирного, но нестандартного ответа душу его вдруг захлестнул гнев — и он крикнул: «Прекратите болтовню! Немедленно на квартиру Дорошина… Самого лучшего врача… Вы слышите, самого лучшего!» И бросил трубку так, что в телефоне что-то жалобно звякнуло.

Больница была недалеко, и уже через несколько минут за окном завизжали тормоза двух машин и в дом торопливо прошел сам Косолапов— местное медицинское светило, худой длинноголовый мужчина в вечно коротком халате, с хмурым рябоватым лицом. Он приходил как-то на прием к Рокотову по поводу комплекта рентгеновской аппаратуры, которая нужна больнице и которую вот уже третий год зажимает какой-то Рябов из облздравотдела; на этого самого Рябова совершенно ист никакой управы, он распределяет дефицитную аппаратуру по собственному наитию, а не по действительным нуждам, и поэтому он, Косолапов, хоть он всего лишь навсего заведующий терапевтическим отделением больницы, а не главный врач, однако именно он решил прийти на прием и попросить у товарища Рокотова, как у первого секретаря, вмешательства в этот совершеннейший произвол. И Рокотов тут же звонил заведующему облздравотделом, и тот пообещал разобраться с этим делом. А потом, через неделю, ему вдруг сообщили, что с ним хочет говорить Косолапов, и в трубке раздался хриплый голос врача, и он пробубнил о том, что благодарит от имени пациентов больницы за присланную аппаратуру, и еще добавил, что звонит не потому, что хочет сказать комплимент начальству, а потому, что сделано доброе дело и он констатирует это, а что касается вышеупомянутого начальства, то его глубочайшее убеждение в том, что люди подразделяются на здоровых и больных и что с первыми он счастлив, так как не имеет контакта, а вот что касается больных, то его лично не интересует, какие они посты занимают. И, не дослушав ответной реплики Рокотова, положил трубку. Помнится, этот разговор настолько насмешил Владимира, что он поинтересовался у сидевшего в тот самый момент у него в кабинете Михайлова на предмет краткой характеристики Косолапова. И тот сказал, что человек этот слывет в городе, мягко выражаясь, странным, но специалист отменный, особенно по делам, связанным с заболеваниями сердца. Даже из других районов к нему, бывает, приезжают за консультацией. А Рокотов сразу же спросил, а не заменить ли Косолаповым нынешнего главного врача больницы, человека слабохарактерного, не имеющего на многие вещи своего собственного взгляда и находящегося, по всеобщему мнению, под влиянием своего заместителя по хозяйственным вопросам, бывшего военного. А Михайлов ответил, что этого, на его взгляд, делать нельзя, потому что Косолапов ведет неправильный образ жизни, оставил семью с двумя взрослыми дочерьми и сожительствует со своей собственной медсестрой, которая тоже бросила мужа, правда, пьяницу, но это не имеет значения, потому что ей уже давно за пятьдесят и в этом возрасте уже пора угомониться. А потом разговор о Косолапове затих из-за дел более срочных, хотя где-то в подсознании у Рокотова эта фамилия застряла прочно.

И вот сейчас доктор Косолапов в сопровождении трех женщин в белых халатах и дюжего шофера «скорой помощи» почти ворвался в дом Дорошина и, не поздоровавшись ни с кем, присел у кресла, где полулежал Павел Никифорович. Вцепившись тонкими костлявыми пальцами в руку Дорошина, он застыл над ним как большая хищная птица, нахохлившаяся и сосредоточившаяся перед броском. Покачав головой, он пристроился с фонендоскопом на груди Дорошина, шепотом приговаривая: «Что ж ты, миленький, а? Да разве ж можно? Как же это ты?..» А потом вдруг заорал на Рокотова и Ольгу Васильевну:

— Почему больной не в постели?

И когда они оба кинулись к Дорошину, Косолапов вдруг замахал руками и встал на пути Рокотова:

— Стойте уж где стоите… Без вас обойдемся. Леня, бери.

Шофер бережно приподнял Павла Никифоровича за плечи, Косолапов взял его под колена. Задыхаясь от тяжести, крикнул пожилой медсестре:

— Нюра, возьми его под поясницу… только аккуратно, пожалуйста… Аккуратно.

Рокотов стал помогать шоферу. Объединенными усилиями они дотащили Дорошина до кровати, подложили под спину подушки. Седая Нюра стала обматывать его руку полотном прибора для измерения давления. Косолапов стоял над ней и негромко бормотал:

— Тихо, Нюрочка, тихо… Тихо, пожалуйста.

За спиной у него всхлипывала Ольга Васильевна.

Дорошин открыл глаза, долго смотрел на Косолапова, потом с трудом разлепил губы:

— Ты чего здесь?

Косолапов глянул на него сурово:

— А вы разговоры прекратите. Тут я командую.

Дорошин отыскал взглядом Ольгу Васильевну, дружески, ободряюще улыбнулся ей, потом сказал негромко, как-то уважительно:

— Ишь ты… — и вновь закрыл глаза.

Когда Косолапов закончил осмотр, он подошел к Рокотову и Ольге Васильевне, стоящим у порога.

— Похоже, инфаркт… — негромко сказал он. — Имейте в виду, дело серьезное. Никаких общений, никаких разговоров. Я оставлю здесь сестру. В случае чего — вызовет меня. Без ее разрешения не заходить в комнату. Лекарства я пришлю… Ах, беда-то… Разве они, — он кивнул на молоденьких медсестер, — разве они знают, что такое уход за тяжелыми больными?

Он подошел к седой медсестре, собиравшей инструменты, обнял ее за плечи:

— Нюрочка, придется посидеть тебе… Только до утра…

— Я знаю, Вася. Ты, пожалуйста, поужинай… Там в холодильнике борщ и котлеты. Обязательно разогрей… И макароны в маленькой кастрюльке. Бросишь на сковородку масла кусочек…

— Да-да… — говорил Косолапов. — Ты мне немедленно звони… В случае чего — еще один укол платифилина… Пульс сообщай через каждые два часа.

— Ты поспи, Вася…

Рокотов вышел вместе с Косолаповым:

— Может быть, отправить в больницу, в Славгород?

Врач остановился:

— А это уж, друг мой, буду решать я, а не вы… Вот так. Если хотите его загубить — отправляйте. Но имейте в виду, мои коллеги в области еще считают пока что Косолапова неплохим врачом. Вот так-то.

Начинало темнеть. Рокотов стоял на крыльце дорошинского дома и глядел, как пылили к перекрестку две санитарные машины. За спиной тихо плакала Ольга Васильевна. Он повернулся к ней, тихо прикоснулся рукой к плечу:

— Я не хотел этого, Ольга Васильевна… Я пришел сказать ему, что не могу так… Я очень его люблю. Я шел к нему за помощью.

— Он еще неделю назад жаловался на боли в сердце… Говорила ему: уходи на пенсию… Нет, он хочет еще один карьер… И вот так всю жизнь, Володя, вы уж поберегите его… Я вас очень прошу.

— Я обещаю, — сказал Рокотов, — я обещаю, Ольга Васильевна. Простите меня.

Вечер наступал медленно, словно нехотя. Сумерки, вначале лиловые, становились все темнее. Они терпеливо ждали в пустых переулках, когда уставшее за день солнце сонно пересчитает верхние этажи домов, задержится на остроконечных верхушках тополей и начнет где-то там, за горизонтом, укладываться в мягкую постель из облаков, и вот тогда-то, когда его последние лучи окрасят лишь дальний кусочек неба, сумерки выбираются из своих убежищ и заполняют все вокруг длинными тягучими тенями, которые все густеют и густеют, обволакивая все вокруг темнотой. И вот уже в бездонном небе алмазом сверкнула первая, пока еще несмелая звезда и скрылась опять, словно убоявшись своей торопливости, но уже то там, то здесь начинали хоровод ее подруги, и вот уже весь небосвод заиграл, заискрился миллионами далеких огней. Пришла ночь.

… Долго сидел в кабинете, не зажигая огня. На душе было больно. Он, именно он виноват в истории со стариком. Знал же, что он болен. Надо было отменить этот разговор, провести его позже. Но ведь нельзя терять времени. Сколько дней у него для решения всех проблем? Можно на пальцах сосчитать. А без согласия Павла Никифоровича он не сделает и шага. Ведь шел к нему для того, чтобы разъяснить все, убедить его, сделать своим союзником. И вот что случилось… Как же мы живем? Как мы не щадим друг друга, мы, люди, единомышленники… Как мы укорачиваем друг другу жизнь… Чепуха. А как же иначе? Мы привыкли к тому, что наше дело — это смысл жизни. И вот перед тобой человек, который отрицает заведомую истину. Как тебе с ним говорить? И все ж в чем-то мы не правы. В отношении к тому, кто сидит напротив тебя и возражает. А почему он должен быть твоим недругом? Почему ты уверен, что у него нет своей заведомой истины? Ты же понимаешь смысл всего в дорошинской логике. Ему нужен карьер, последний карьер. Разве всей своей жизнью он не заслужил этот заключительный аккорд? Да, заслужил… Но цена какова? Как соразмерить все: и право Павла Никифоровича на последний рывок, и право тех, кто живет в Красном и Матвеевке… Где найти эти весы?

Нет, надо куда-нибудь к людям. К Сашке, что ли? Нет, у него жена дома. Втроем — это не разговор. Петя? Да нет. Дуется. К Вере бы… Ну просто так, хотя бы о чем-то постороннем поговорить.

Набрал номер дорошинской квартиры. Ольга Васильевна откликнулась сразу, будто сидела рядом с аппаратом.

— Ну как? — спросил он.

— Уколы делают. — тихо ответила она, и голос ее был дрожащим. А потом, после паузы, вдруг сказала как-то просительно: — Вы уж больше не звоните, Володя… Не надо.

Да, виноват он… Он, Владимир Рокотов. Он никогда не считался ни с чем. А старик столько сделал для него. Хотя бы понять сумел, что значит для него существование на свете Павла Никифоровича Дорошина.

Рокотов знал, что будет делать. Машина стоит во дворе райкома. Поздновато, правда.

Обычного круга по площади делать не стал. Свернул на скорости в первый же переулок и ближним путем выбрался на трассу.

Ах, Насонов, Насонов… Умом только трудно тебя понять. Зачем тянул признание до дня исполкома? Эти хитрости понять можно, попробуй колхоз найди подрядчика для строительства. Все мощности, которые возможны, брошены сейчас на спецхозы. Именно они сейчас ударный фронт. А председателю, чтобы построить что-нибудь в обычном, рядовом колхозе, нужно либо искать «шабашников», либо химичить, как Насонов. А деньги в колхозах сейчас есть. И люди ждут улучшения условий труда и жизни, о которых так много пишем и говорим, да вот где строителей взять? Но вина Насонова не в том, что обвел вокруг пальца Дорошина, пусть через арбитраж теперь разбираются, а в том, что сразу после завершения строительства не признал своей вины, не сказал всей правды. Что же теперь с ним делать? Наказывать надо, это обман, это гнусная ложь… Но в то же время не дачу же себе строил? А председатель хороший. Даже в прошлый засушливый год и то выдюжил. А ведь сельского хозяйства в районе осталось с гулькин нос. Рубить сплеча одного из лучших руководителей?