Чтение онлайн

Ивонн входит, держа поднос с бульоном и крекерами. Я уже вижу, что она принесла соленые вместо «Криспс», и почти готова отменить всю операцию. Пусть она все узнает про Артура без посторонней помощи. Но я делаю глубокий вдох и напоминаю себе о том, что все-таки она моя сестра. Да и в любом случае она уже заметила коробку на полу посреди комнаты.

Она ставит поднос и указывает на коробку. «Что это?» — спрашивает, хотя там все написано, и она видела ее уже раз сто. Нет, правда, она кого угодно вывведет из себя. Артур и не подозревает, во что вляпался.

Но я улыбаюсь и стараюсь сделать голос столь же приторным, как глазурь на этом пошлом свадебном торте, который она, разумеется, заказала на субботу.

— Это свадебный подарок, — говорю. — Я знаю, что тебе всегда хотелось их получить.

У нее на лице появляется выражение, которое я всегда ненавидела, эта робкая, пугливая радость, как у собаки, которая ест мясо с руки, зная, что ее могут ударить.

— Арлетт, это правда?! — восклицает она. Голос — будто вот-вот расплачется, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы ее не ущипнуть.

— Ну, полагаю, теперь мой черед приходить к вам в гости на Рождество. Так что все логично.

— О, Арлетт! — Она плачет и пылко заключает меня в объятия, чуть не опрокинув мой бульон. — Ты поэтому заставила меня прийти сегодня, да? О лучшей сестре и мечтать нельзя!

— Ты всегда видела меня насквозь, — говорю я, надкусывая крекер.

Я наблюдаю, как она берет коробку и несет ее вниз, к машине, бормоча всякую чепуху. Я думаю о фотографии Артура, спрятанной на дне, о его лживом лице, обернутом вокруг сломанного ангела. Все раскроется на Рождество, если зрение ее не подведет. Но если что-то произойдет раньше, меня трудно будет в чем-либо упрекнуть. Я сделала все, что могла.

И если, не дай бог, что-то случится раньше, я готова взять ситуацию в свои руки. Не сомневаюсь, что с некоторой помощью из Артура выйдет именно такой муж, какого я заслуживаю.

Он опять поместил меня в рассказ.

Я ему сказала: «Больше так не делай!» — мы ведь расстались. Кстати, из-за этого и расстались, хотя были и другие причины. Поймите меня правильно: быть музой писателя не так уж плохо, но если становишься музой в самом буквальном смысле…

Когда это случилось в первый раз, я была польщена. Тем более что реальная жизнь меня не баловала, понимаете? Глупо было бы по ней скучать. И вдруг какая-то сила перебросила меня в другую жизнь — в мир, сочиненный специально для меня, в мир, где я была для него светом в окошке, недостижимой мечтой. Здорово, правда?

В реальность я вернулась, когда он закончил рассказ. Я немедленно затащила его в постель и оттрахала до изнеможения. Между прочим, до этого момента между нами ничего не было. И он сказал: «Это был лучший секс в моей жизни!»

Я спросила, проваливался ли кто-нибудь в другие его рассказы раньше.

— Да вроде нет, насколько мне известно. Естественно, я списываю персонажей со своих знакомых, бывает. Понемножку отщипываю от их жизни и биографии. У кого-то жест, у кого-то — любимое словечко, или необычный оттенок глаз, или походку. Все мы, писатели, подворовываем по мелочам.

— Но ко мне ты применил какой-то новый метод? Как тебе это удалось?

— Наверное, разгадка в том, что я в тебя влюбился. Только о тебе и думал. И когда описывал Мару, ты не выходила у меня из головы. Ни на секунду.

Я провалилась в рассказ не с самого начала и понятия не имела, что происходило в той его части, где не было Мары. Готовый рассказ вызвал у меня странные чувства — то дежавю, то глубокое изумление.

Потом, вдохновившись моей сексуальностью в реальном мире (хочется верить, что именно поэтому), он поместил меня в эротическую новеллу. Правда, его героиня Эли была намного более гибкой, чем я, — и в физическом смысле, и в плане сексуальной ориентации.

Новелла мне страшно понравилась, но как-то ночью я попробовала проделать в постели то, что Эли находила занятным, а он, увы, счел непристойным извращением. Отныне если он и вписывал меня в сцены секса, то исключительно орального.

Ох уж эти мужчины! Даже талантливые писатели подвержены шаблонным предрассудкам!

А точнее, талантливые писатели подвержены шаблонным предрассудкам еще больше, чем все остальные.

Когда он в следующий раз поместил меня в свою книгу, я потеряла работу. Понимаете, он вздумал написать роман, и когда описывал Нору, я буквально пропадала из моей собственной жизни, едва он брался за перо. Исчезала на несколько дней подряд, а если дело у него спорилось, даже на несколько недель.

Он говорил, что не знает, что со мной происходит в эти промежутки. Заглядывал ко мне домой — проверить, все ли в порядке, полить цветы. Если не забывал, конечно. Если не погружался в работу так глубоко, что переставал замечать что-либо вокруг.

В эти периоды я не выхожу у него из головы, уверял он. Мол, все его мысли — обо мне. Можно подумать, это меня утешало.

Процесс ускорился. Едва он приступал к работе, я проваливалась в рассказ и застревала там, пока он не ставил точку.

Чем больше времени я проводила в его произведениях, тем реже бывала в реальном мире. Стала забывать, каково жить взаправду, каково быть человеком из плоти и крови. Забывать, какая я на самом деле.

Когда он трудился плодотворно, меня окутывало уютное теплое ощущение: кто-то знает, что со мной происходит, кто-то все за меня решает, а если я иду по проволоке, подстилает мне соломки. Окружающий мир был словно соткан из тюля: все размытое, ажурное, в розовой дымке.

Я могла пускаться в авантюры, не беспокоясь о последствиях. Как-никак, он всегда думает и заботится обо мне.

Но однажды… Внезапно ударил мороз, и все вокруг оледенело. Я обнаружила себя в холодном белом зале, среди статуй людей, с которыми только что беседовала.

Я кидалась то к одному собеседнику, то к другому, пыталась разговорить их — без толку. Обошла зал еще раз в поисках выхода — тоже без толку. Белые стены, пол, потолок — ни дверей, ни окон, ни щелочки. Хотя зал был просторный, я боками ощутила давление стен.

Я шарахнулась в центр, присела на пол по-турецки. Стала ждать. Знаете ли вы, каково это, когда в голове пусто? Когда между предыдущей и следующей мыслью зияет пропасть, когда вместо идей — только бессмысленный шум, когда ничего не приходит на ум? Припоминаете такое по собственному опыту?

А теперь вообразите, что эта внутренняя опустошенность затягивается на целую вечность. Избавиться от нее невозможно, потому что ты не знаешь — не то, чтобы не помнишь, но не знаешь — о чем думала до того, как голова опустела. Тебе непонятно, как расшевелить мозги снова. Сплошная пустота. Тишина. Белизна.