Чтение онлайн

— Правильно сделали.

— Принято два уголовных дела и одно гражданское… Постойте, кажется, я ошиблась! Ну конечно! Восемнадцать человек, а не семнадцать.

— Достигли наивысшей производительности труда! Правда, консультации и заявления были на удивление простыми. Вот только дело Белозерова… Целый день думал о нем.

Он замолчал, пораженный внезапно пришедшей мыслью: консультации стали для него «простыми» после тридцати с лишним лет работы адвокатом, после того, как законы, положения, всевозможные случаи из практики уже прочно держались в памяти.

— Что-то вспомнили, Александр Максимович?

— Угадали, Оля, вспомнил, — Камаев поднялся, потер руки, — как писал самое первое исковое заявление. Сочинял его целый день… Дело же заключалось в том, что у одной женщины соседская собака задавила овцу. Я эту клиентку до того умотал, что она готова была еще одну овцу подарить соседке, лишь бы побыстрее от меня избавиться. Да, а нынче вы только раз сбегали в «сундучок с железками»…

Сундучок с железками был когда-то у деда Камаева — Ивана Даниловича, и в нем хранилось все: гвозди, болты, гайки, обломки шарниров, проволока, сыромятные ремни. Словом, за что ни возьмись, без сундучка не обойтись. Дед знал страсть внука ко всякого рода поделкам и потому прятал сундучок старательно и в разных местах. Внук же всегда находил его, а много лет спустя, занявшись кодификацией — без своего свода законов немыслима работа юриста, — великим трудом скопленное сокровище тоже окрестил «сундучком с железками». В нем скопилось около пятисот томов выписок по всем вопросам текущего законодательства. Стоит открыть каталог, найти нужную запись — и через пять минут Оля принесет необходимый том. Пальцы пробегут по оглавлению и быстро отыщут нужную страницу.

— Александр Максимович, а сколько вы всего провели дел, написали заявлений? Много, наверное?

— По скромным подсчетам, тысяч семьдесят, Оля, — не задумываясь ответил Камаев. — Сто тысяч наберу и — на пенсию.

— Семьдесят тысяч?! — не поверила Ольга. — Так много!

— Давайте прикинем: в году, за вычетом выходных, праздничных и отпускных, двести с небольшим рабочих дней. Возьмем ровно двести. За день в среднем я десять человек принимаю?

— Больше, пожалуй.

— Ну, когда больше, когда меньше, будем считать для ровного счета десять. Значит, две тысячи в год. Помножьте на тридцать пять лет, и сколько будет?

— Да-а-а, — согласилась Ольга. — Устали же вы, наверное. От людей, я имею в виду.

— Ну, не-е-ет! — не согласился Александр Максимович. — От людей я не устаю. Я учусь у них.

— Учитесь? По-моему, наоборот.

— Нет, Оля, нет! Я даю советы, помогаю найти правильное решение — это верно, но я давно бы забыл все законы, если бы не приходилось обращаться к ним ежедневно, вспоминать аналогичные случаи из практики. А кто меня подталкивает к этому? Наши клиенты. Чтобы помочь человеку, надо всегда находиться в форме, потому что каждый посетитель — новый характер, новые нужды и беды, и жизнь со всеми ее мелочами мимо тебя на рысях не проскочит. Я вот упомянул о пенсии, а честно сказать, жду ее без радости. Как-то не представляю себя без работы.

Камаев умолк, еще раз утверждаясь в давно продуманном и решенном, и он не грешил, говоря, что любит свою профессию прежде всего за то, что она открыла ему широкий доступ к людям. Судьба подарила ему дело, которому он отдавался с радостью, знал, что такое выпадает далеко не каждому, и был счастлив.

— Оля, посмотрите, пожалуйста, нет ли кого в коридоре, — прервал свои размышления Александр Максимович. — Нет? Тогда расскажу об одном давнишнем процессе. В Рудянское — вы эту деревню знаете — приехала погостить пожилая чета Прохоровых. Выпили изрядно, поссорились, и Прохоров хлопнул дверью. Никого это не взволновало — не первый раз так поступал, да и не маленький. Вернулся, подумали, в город. С тем и спать легли. А утром за деревней, на Гришином поле, — есть там такое местечко — обнаружили труп Прохорова и рядом следы трактора. — Камаев незаметно для себя поднялся и заходил по кабинету. — Кто ездил вчера на Гришино поле? Малышев. Зачем ездил? За хлыстами. Все понятно! Подать сюда Малышева! Стали допрашивать, а он: «Ездить ездил, но знать ничего не знаю и ведать не ведаю». Привлекли к уголовной ответственности — одна фара у трактора не горела. Светила бы она, заметил спящего, а так не разглядел и прошелся по нему хлыстами… Вот как, на ваш взгляд, Оля: был в данном случае виноват тракторист?

— Не знаю… человека-то задавил он?

— И суд исходил из того же, но я вам сейчас кое-,что разъясню. Как же вам проще сказать?.. Впрочем, почему проще? Юридическую терминологию вы уже знаете. Словом, так: под преступлением понимается только такое действие или бездействие, которое можно поставить человеку в вину. Вина же бывает умышленной и неосторожной. Умышленная, когда человек предвидел наступление преступных последствий и желал этого. Неосторожная — если он не предвидел, но по обстоятельствам дела должен был предвидеть. Когда же нет ни умышленной вины, ни неосторожной, нет и преступления. В этом случае человек не отвечает за свои действия, если они повлекли за собой даже самые тяжелые последствия. Уловили? Очень хорошо, а теперь, после теоретической подготовки, найдете вы в действиях Малышева состав преступления? Да, напоминаю: наезд был совершен ночью, мела поземка и спящий был занесен снегом.

— Выходит, что нет.

— А почему? — подался вперед Камаев.

— Малышев не мог предполагать, что в поле может спать человек. И заметить не мог, потому что тот был под снегом. А если бы вторая фара?..

— В том-то и дело, Оля, что горевшая освещала как раз ту сторону дороги, где спал Прохоров, и Малышев все равно его не рассмотрел.

— Тогда тракторист не виноват.

— Пятерку вам за первый экзамен, Оля, — воссиял Камаев. — И я так считал и доказывал, что у тракториста нет неосторожной вины, произошел казус, за который он не может нести ответственности. Малышеву, однако, дали четыре года лишения свободы… Я с приговором не согласился и написал кассационную жалобу в областной суд. Он оставил приговор народного суда без изменения, и пришлось подавать жалобу в порядке надзора в Верховный суд РСФСР.

— И… — не утерпела Ольга Александровна.

— Отменили — и приговор, и определение областного суда, а дело дальнейшим производством прекратили. Малышев вернулся домой. Вот так! Дело Белозерова иного плана. Здесь вина очевидна, только чья — его или Серегина? И есть тут что-то такое, о чем нам не рассказала Анна Никифоровна. Какие-то были у следователей основания привлечь к ответственности скотника и освободить от нее хозяина трактора. И эти основания должны быть очень вескими. Руки чешутся — так хочется познакомиться с материалами.

— Вижу уж, — улыбнулась Ольга Александровна.

Камаев резко повернулся к ней:

— Видите? Каким образом, разрешите полюбопытствовать?

— Ходите много. Вы всегда ходите, если волнуетесь. Только по-разному: выиграете процесс — быстро, проиграете — медленно.

— Да? Не замечал. Не буду больше.

— Будете! — со смехом заверила Ольга.

Своего секретаря Камаев знает много лет и потому лишь на народе называет ее Ольгой Александровной. Наедине же зовет просто Олей. В свое время жена описала ее так: «Молоденькая, десятиклассницей выглядит. Чуть выше среднего роста, красивая, волосы светлые, глаза строгие, а улыбаются часто. Характер, по-моему, покладистый». У Камаева — тоже, потому и была между ними всего одна небольшая размолвка. И то давно.

— Что-то засиделись мы сегодня, — спохватился Александр Максимович. — В суде все уже разбежались. Пойдемте-ка и мы на отдых.

Одевшись, вышел в коридор первым и, пока Ольга Александровна закрывала дверь, спросил:

— Свет погасили?

— Конечно, — недоуменно взглянула Ольга на Камаева.

Он еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Веселый вы человек, Александр Максимович!

— Будешь веселым, если жену вспомнишь. У нас в квартире семь «горячих» точек и два крана, и пока она не убедится, выключены ли лампочки, телевизор, приемник, за порог не переступит. Другой раз выскочит на лестницу первой и кричит: «Саша, проверь электричество!»

— А вы?

— Все в порядке, отвечаю, что я могу еще сказать?

— И она верит?

— А как же? Я ее никогда не обманываю.

— Но вы же не знаете…

— Я на нее надеюсь: в жизни не было, чтобы она оставила какой-то прибор включенным.

На улице потеплело. Шел мокрый снег. В новеньком, тяжелом с непривычки зимнем пальто Камаев сразу вспотел. Рая потащила недавно в магазин: «Идем, Саша, хочу тебе обнову справить». И когда надел это пальто, едва не захлопала в ладоши: «Прямо на тебя сшито! Ты в нем как военный — подтянутый такой и строгий. Гусар, чисто гусар и еще пижон немного». — «Что-то не пойму, на кого же я все-таки похож — на гусара или на пижона?» — «А гусары, по-твоему, кто были? Настоящие пижоны».