Чтение онлайн

— Может быть, у них под рукой не оказалось других декораций, — сказал Цицерон.

В безмолвной русской усадьбе времени было не определить. Цицерон и Бакунин, словно призраки, проплывали по коридорам, через спальни, через кухню, где не было съестных припасов. Порой Бакунин принимался рассказывать Цицерону о своих надеждах на будущее человечества, о сомнениях в Марксе, о восхищении Фихте и, самое главное, о преклонении перед великим Гегелем. Он говорил о неизбежности наступления анархизма, о необходимости упразднения аристократии, буржуазии и, наконец, пролетариата.

Цицерон не пытался полемизировать. Бакунин как будто не воспринимал взвешенных доводов. Чувство логики у него отсутствовало напрочь. И все же Цицерон ощущал некий трагизм, цельность, детскость в этом измученном и отчаявшемся человеке. Но тем не менее тяготился его обществом. Большую часть времени он стал проводить в просторных комнатах второго этажа.

Бакунин нередко отправлялся в долгие прогулки по лесам. Вернувшись, он падал на кушетку и смотрел в окно на заснеженные березы.

На стене, обращенной к кушетке, висело длинное зеркало в вычурной позолоченной раме. Однажды, когда Бакунин, по своему обыкновению, лежал, зеркало затуманилось. Затем наполнилось светом, который постепенно угас и сменился черно-белым изображением мужского лица.

— Как у вас идут дела, Михаил? — спросил Мерчисон.

— Превосходно, превосходно, — сказал Бакунин. — Но не пора ли нам за работу?

— О чем вы?

— Я сделал выводы. Мне очевидно, что вы из будущего, которое наконец достигло зрелости и признало неоспоримость моей теории. Заверяю вас, что готов проводить консультации, но, во исполнение моих принципов, я отказываюсь возглавлять любое правительство и вообще принимать участие в его деятельности.

— Так вот, значит, что вы обо всем этом думаете.

У Бакунина засияли глаза.

— Я понял, что наконец получил признание! Моя грандиозная теория воплотилась в жизнь! Наконец-то она принята человечеством и восстановлена в правах!

— Боюсь, вы все не так поняли, — сказал Мерчисон. — В качестве работоспособной политической теории ваш анархизм примерно так же полезен, как снегогенератор на Северном полюсе. Анархизм — это что-то из курса наших студентов-политологов. Может быть, слишком жестоко так вам говорить, но лучше сразу уяснить положение вещей.

— Если моя теория не пользуется влиянием, почему вы вернули меня к жизни?

Мерчисон не мог назвать Бакунину реальную причину. Симулякрам не понять причудливой смеси государственных и деловых соображений, которые определяют выбор конкретного персонажа.

— Вы представляете исторический интерес для ряда наших ученых, — сказал Мерчисон.

— Понятно. И что я должен делать?

— Ничего особенного. Просто побеседовать с некоторыми людьми.

Бакунин рассмеялся:

— Всем вам только этого и надо. Просто небольшая беседа. Расскажите нам кое-что. Но вопросы продолжаются и продолжаются, и они не кончатся, пока ты не предашь самого себя, не обвинишь друзей и не поступишься всеми своими принципами.

— Все не так, — сказал Мерчисон. — Я говорю о нескольких непринужденных разговорах в приятном обществе образованных мужчин и женщин.

— Конечно, они всегда используют именно этот типаж. Думаете, я не понимаю, о чем идет речь?

— Кто эти «они», которых вы постоянно упоминаете?

— Разумеется, ЧК, тайную царскую полицию.

Мерчисон застонал:

— Послушайте, Михаил, вы все понимаете неправильно. И вообще, все эти дела уже давно в прошлом.

— Это вы так говорите!

— Черт возьми, Михаил, вы знаете, что мы вернули вас к жизни. Любые интересующие нас секреты мы могли бы взять прямо из вашей головы. Вы это понимаете?

Бакунин поразмыслил:

— Да, похоже на правду.

— Тогда давайте сотрудничать?

— Нет, — сказал Бакунин.

— Почему?

— Потому что я Бакунин. Я указываю путь, я готов погибнуть, но я не вступаю в сговор.

— Отлично, — пробормотал Мерчисон. — Просто замечательно. Михаил, послушайте, это для меня очень важно. Если бы вы мне помогли, я бы сумел многое для вас сделать.

— Я понимаю, что вы сильны. Очевидно, в каком-то смысле способны возвращать к жизни мертвых.

— Да.

— Я буду с вами сотрудничать, — сказал Бакунин.

— Спасибо, я знал, что вы…

— Если вернете мою Антонию.

— Прошу прощения?

— Мою жену, Антонию. Вряд ли вы слышали об этой простой женщине родом из маленькой сибирской деревни [31] . Она примирила меня с жизнью.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал Мартин. — Тем временем подготовьтесь к вашему первому интервью.

— Только когда здесь появится Антония.

Мерчисон потерял терпение:

— Михаил, я могу вас выключить так же легко, как включил. Для вас это будет равносильно смерти.

— Вы называете это жизнью? — вдруг язвительно расхохотался русский. — Нет уж, отправляйтесь обратно к царю, или на кого вы работаете. Скажите ему, что Михаил Бакунин, призрак, валяющийся на кушетке, в пространстве, которого не существует, в своей новой жизни не признает его власти так же, как не признавал в прежней.

В свое время президент Соединенных Штатов назначил Мерчисона директором по маркетингу программы симулякров. Мерчисон умел осваивать новые рынки и разрабатывать способы применения излишков сельскохозяйственной продукции, которую Америка, несмотря на положение страны третьего мира в современной глобальной экономике, продолжала производить. Это был человек дела.

Но работа с электронными призраками — чем, по сути, и были симулякры — часто ставила его в тупик. Например, когда один призрак захотел, чтобы Мерчисон доставил ему другого призрака по имени Антония.

— Что еще за Антония, какая у нее фамилия? — спросил Симмс.

— Да понятия не имею, — ответил Мерчисон. — Надо в книжках поискать. Или в базах данных.

— Я поищу, — сказал Симмс, — но не питайте больших надежд.

Два часа спустя ответ был готов.

— Ничего нельзя сделать, — сказал Симмс. — Недостаточно данных.

Русский с мрачным лицом сидел на диване, сложив руки на груди.

— Вам известно мое условие.

— А я говорю, что оно невыполнимо. Послушайте, Михаил, ведь ничего особенного от вас не требуется. Мы начнем с несложного. Интервью с ребенком. Старшеклассник, выиграл в школе исторический конкурс по славяноведению.