Чтение онлайн

Отъезд в Европу был запланирован на ноябрь.

Масштабная индустрия, ныне известная как «Париж Хемингуэя», могла бы стать «Неаполем Хемингуэя», если бы не вмешательство одного из постоянных гостей Домицилия.

Сегодня писатель Шервуд Андерсон практически забыт, но в начале 20-х годов ХХ века его имя было на слуху. Не у всех, конечно, и до славы автора мегабестселлеров ему было далеко, тем не менее его чтили. В литературу он пришел окольным путем. Некоторое время возглавлял компанию, рассылающую краски по почте, но если верить преданию, в 1912 году прямо в офисе перенес нервный срыв, бросил работу и больше не вернулся к ней. В качестве панацеи для себя Андерсон избрал литературные устремления, и к 1914 году уже публиковал рассказы в журналах.

К моменту знакомства с Хемингуэем в 1921 году Андерсон находился на стадии недолгого полета Икара к солнцу: его недавний сборник рассказов «Уайнсбург, Огайо» был успешно распродан, в том же году ему предстояло получить первую премию журнала «Dial» за вклад в американскую литературу. Рассказы считались его коньком; с романами Андерсона, видимо, охотно мирились и критики, и публика. В 30-х годах о нем стали стремительно забывать, но в 1921 году Шервуд Андерсон еще был знаменитостью. С И. К. Смитом он был знаком по чикагским рекламным кругам, вдобавок жил поблизости; его визиты к Смиту считались важным событием.

Андерсон никак не мог знать о Хемингуэе к моменту их знакомства, зато Хемингуэй знал об Андерсоне все. Как и остальные, Хемингуэй ценил рассказы Андерсона, однако находил его романы «удивительно слабыми» – первая оценка, которая уже через несколько лет приобретет огромное (а с точки зрения самого Андерсона – почти зловещее) значение [61] .

Когда впервые Андерсон появился в квартире – вероятно, в плачевном виде, поскольку обычно напоминал неряшливого рассеянного профессора с тщательно подобранным гардеробом скверно сидевших пиджаков, – Хемингуэй отнесся к нему вежливо и внимательно [62] . Эта манера поведения стала для него обычной при встречах с потенциальными наставниками, имеющими связи во влиятельных кругах. Позднее Хемингуэй утверждал, будто в то время они с Андерсоном «ни разу не говорили о писательстве», но даже если это правда, ему удалось произвести глубокое впечатление на маститого автора [63] . Как и Хэдли, Андерсон быстро осознал, что Хемингуэя ждет большое будущее.

«Спасибо, что познакомили меня с этим молодым человеком, – сказал Андерсон Смиту и его жене после первой встречи с Хемингуэем. – По-моему, он далеко пойдет» [64] .

Это был мастерский ход умеющего невзначай сводить людей И. К. Смита, который «уже тогда знал, что Хем гений», как вспоминал его брат Билл. Считал ли Хемингуэя гением в то время сам Билл? «Нет, конечно, – позднее признавался он. – Приятели гениями не бывают» [65] . Однако И. К. Смит был доволен возникшими отношениями и сразу заметил, как эта встреча повлияла на Хемингуэя.

«Именно в тот момент Эрнест начал воспринимать свой талант всерьез, как заманчивую возможность, – рассказывал он. – Думаю, это была его первая встреча с большим писателем, и благодаря ей у него появился шанс оценить себя» [66] .

Оценивая себя в сравнении с Андерсоном, Хемингуэй, наверное, решил, что способен превзойти маститого писателя – или, по крайней мере, что вправе критиковать его. Во время ответных визитов Андерсон иногда читал свои произведения в присутствии обитателей Домицилия. Хемингуэй вслушивался в каждое слово. При Андерсоне он держался вежливо, но говорили, что за глаза относился к его манере письма «весьма неприязненно» [67] .

«Нельзя так строить фразы», – однажды заявил он, когда после сеанса чтения Андерсон покинул квартиру [68] .

Вдобавок Хэдли оскорбилась, поскольку Андерсон сравнивал Хемингуэя с империалистом Викторианской эпохи, писателем Редьярдом Киплингом.

«Как глупо! – возмущалась она в письме к мужу. – Да я вообще не желаю сравнивать тебя ни с кем! Ты же Эрнест Хемингуэй» [69] .

Андерсон сумел многократно компенсировать эти непреднамеренные оскорбления. Во время своих визитов он если не читал вслух собственные рукописи, то расписывал прелести Парижа – города, который стал магнитом для творческих личностей со всей Америки. Ранее в том же году Андерсон совершил путешествие в Париж через Атлантику и встретился с внушающей ему уважение Гертрудой Стайн, американкой, богатой наследницей и экспериментирующим литератором, которая обосновалась в Париже несколько десятилетий назад. Он познакомился также с ирландским писателем Джеймсом Джойсом, шокировавшим читателей публикацией искрометных отрывков из своего романа «Улисс» в американском литературном журнале «The Little Review». Андерсону хитростью пришлось добиваться знакомства: нельзя же было просто явиться в Монпарнас и получить приглашение в знаменитый салон Стайн или на ужин в семье Джойса.

Пытаясь проникнуть в эти круги, Андерсон направился в новый, но уже известный магазин англоязычной литературы «Шекспир и компания» на Левом берегу. Его основательницей и владелицей являлась американская экспатриантка Сильвия Бич, знакомая со многими влиятельными представителями творческой элиты города. Однажды Бич увидела переминающегося у дверей магазина мужчину приметной внешности. Наконец решившись войти, он выразил восхищение книгой, которую Бич выставила у себя в витрине. Ни одному другому парижскому книготорговцу не хватило ума, чтобы предложить покупателям «Уайнсбург, Огайо», сказал Андерсон и признался, что он автор этой книги.

Бич была сразу же очарована Андерсоном. «Я увидела в нем нечто среднее между поэтом и миссионером (только без проповедей) – возможно, с легкой примесью актера», – позднее вспоминала она [70] . Задержавшись в магазине, Андерсон развлек ее рассказом о том, как он бросил вызов индустрии рассылки красок почтой. Бич впечатлилась достаточно, чтобы познакомить его со своей любовницей Адриенной Монье, которую Андерсон также расположил к себе. Когда же Монье пригласила Андерсона на ужин, он сообразил, что отныне официально допущен в одну из великих цитаделей экспатриантского литературного Парижа. Эта цитадель была неразрывно связана с другой. Вскоре Андерсон уговорил Бич представить его Гертруде Стайн, произведения которой увлекли его и оказали на него значительное влияние. Бич охотно согласилась. Они появились в салоне Стайн, где Андерсон с пафосом поцеловал кольцо на ее руке.

«Почтительность Шервуда и восхищение ее творчеством, которое он выразил, необычайно понравились Гертруде, – вспоминала Бич. – Она явно растрогалась» [71] .

Эта встреча положила начало литературной дружбе, которая могла бы продлиться десятилетиями. Вероятно, Андерсон остался бы в Париже и легко вписался в экспатриантскую элиту, тем более теперь, когда он заслужил признание двух из ее наиболее видных властительниц. Однако Андерсон вернулся в Америку, где твердо воздерживался от экспатриации на протяжении всей своей карьеры. Его позиция была на редкость непопулярна, но Андерсон так и не соблазнился прелестями заграничной жизни.

«Видите ли, милый друг, я верю в эту нашу страну, где все так перемешано, – объяснял он Стайн. – Странно, но я в нее влюблен» [72] .

Тем не менее Андерсон постоянно предлагал другим творческим людям побывать по ту сторону Атлантического океана. В лице Хемингуэя и Хэдли он нашел восприимчивую аудиторию. Вернувшись в Чикаго, однажды за ужином стал убеждать их немедленно обменять итальянские лиры на французские франки. Париж как нельзя лучше подходил для амбициозных молодых писателей, склонных к экспериментам. Вдобавок жизнь в нем обходилась дешево. Более того, теперь Андерсон уже был знаком со стражей этого мира и мог проложить путь для Хемингуэя.

Его уговоры подействовали: к Дню благодарения Хемингуэи отказались от своих намерений побывать в Неаполе и взяли билеты на пароход, следующий во Францию. Вместо посещения мест былой славы Хемингуэя они избрали иной фон для новой и неизбежно более яркой славы. Ведь в то время Париж считался неофициальной лабораторией новаторской литературы и так называемым творческим центром мира. Несмотря на то, что этот город притягивал бесчисленное множество потенциальных современных писателей, то есть будущих конкурентов Хемингуэя, возможностей в нем тоже имелось немало. Еще никто не успел заявить свои права на тот самый парижский роман или на эпохальное послевоенное экспатриантское произведение, – по крайней мере, которое увлекло бы массового читателя. Фицджеральд уже претендовал на послевоенное недовольство и декадентство в Нью-Йорке. А в Париже наверняка больше свободы и определенно богаче материал.