Чтение онлайн

— А если бы я не сходил к дяде Арку, а застрял по дороге с Дацей или Бегемотом, ты бы очень рассердился?

— Очень.

— А дядя Арк давно позабыл, что я угодил в него снежком. Насилу вспомнил. И ему совсем было не нужно, чтобы я пришел просить прощения.

— Возможно, Мика, ему и не нужно. Но прежде всего это нужно было тебе. Понимаешь?

Мика ответил, что понимает, и в тот момент ему действительно казалось, что он понимает, но позже, когда они стали подниматься по лестнице, он совершенно отчетливо осознал, что ничего не понимает. Он ступал через одну и, сразу через две ступеньки, словно ожидая, что это внесет какую-то ясность, но тут отец на него заругался, сказал, что так можно упасть, сломать ногу. А Мика все думал, как же это так получается, что посещение Арка нужно было прежде всего ему, Мике, хотя он никакой пользы от этого не получил, только почувствовал страх, который так трудно было побороть. Правда, теперь у него хорошее настроение, оттого что все позади. И если кто-то тут выиграл, так это отец, потому что он вместе с Арком выпил вино и спел песню про белую лилию.

Мама уже вернулась с работы и накрывала на стол. Она потянула носом воздух и подозрительно спросила отца:

— Что-то странно от тебя попахивает?

— Мы были у дяди Арка, — не выдержав, сообщил с гордостью Мика.

— Тогда все ясно, — сказала мать. — Только не понимаю, зачем ребенка надо было брать с собой.

— Я пошел к нему первый, а потом за мной пришел папа, — объяснил Мика.

Когда все уселись за стол, мать продолжала расспросы:

— Что же ты так долго делал у Арка, если папе пришлось идти тебя разыскивать? И как с уроками? Наверное, опять не выучил!

Мика низко-низко склонил голову над тарелкой, чуть нос не окунул в суп. А отец сказал:

— Нам надо было уладить одно важное дело. Совершенно безотлагательное.

Мать недоверчиво оглядела одного, другого и покачала головой. Мика покосился на отца и зажмурил один глаз. Отец тоже подмигнул и еще чуть-чуть повел ухом — теперь у них был свой секрет, которого мама не знала. И Мика попробовал шевельнуть ухом, но у него ничего не получилось. Проще было выучить десяток стихотворений, чем научиться пошевеливать ухом, как это умел его папа. Мика как-то два часа подряд провертелся перед зеркалом, упражняясь, и все впустую.

Перед тем, как лечь спать, он трижды прочитал стихи, и ему показалось, что выучил. Но когда залез под одеяло, смог припомнить только две строчки. Перед глазами стоял Арк с растрепанными рыжими волосами, злыми глазами и пел песню: «Белая лилия в омуте-е…»

Мика сообразил, что это уже начинается сон, но ничего не мог с собой поделать: ни задержать сон, ни изменить его. Он еще только подумал, что и завтра ждет его тяжелый день, потому что стихи он все-таки не выучил, а потом пустился в сон, как в далекое и прекрасное плавание.

1967

Во второй половине июня ночи самые короткие, и человек о ту пору, пережив весеннее бездумье и как бы оглядевшись вокруг, с грустью отметит, что дни неудержимо катятся к осени. Те ночи так хороши! В южной части неба светит чуть кособокий месяц, вечерняя звезда мало-помалу склоняется к горизонту, по северной окраине разливаются алые, оранжевые зори, освещая путь солнцу к каким-то неведомым странам, а сверху надо всем раскинулся просторный купол из хрупкой синевы, беспредельной и вечной.

В одну из таких ночей, примерно в то время, когда в Риге закрываются рестораны, к троллейбусной остановке, что напротив главного входа в центральный универмаг, подошел Микель Рийкурис. На вид ему можно было дать что-нибудь между сорока и пятьюдесятью. Был он худощав, одет в довольно поношенный серый костюм, шел не торопясь. Был слегка навеселе после возлияний в дружеском кругу. Походя что-то бурчал себе под нос, но по тому бурчанию трудно было определить его настроение — сердит ли он, весел, приуныл или опечален, а может, всего-навсего устал. Уже подойдя к остановке, он несколько слов произнес отчетливо, так что их расслышала женщина, в ожидании троллейбуса стоявшая в парадном большого дома.

— Бифштекс — котлета, шницель — тоже котлета, котлета — опять же, выходит, котлета… Что за чушь, хотел бы я знать! — бубнил он.

Женщина ровным счетом ничего не поняла, и слова коснулись ее слуха точно так же, как любые другие городские шумы, однако тон, каким они были сказаны, насторожил ее и заставил вглядеться повнимательней, а приглядевшись, она едва подавила в себе возглас удивления и отступила в глубь парадного.

Рийкурис разыскал в кармане сигареты, спички и пытался закурить, но спичка сломалась.

— Ч-чертовщина! — выругался он, доставая новую спичку. Но в коробке остались одни обгоревшие, которые он сам туда насовал, не желая мусорить на улице. Пришлось попросить огня у прохожего.

На остановке было довольно людно, но понемногу толпа редела, троллейбусы подходили, отходили, увозя с собой пассажиров. Рийкурис тоже дождался своего номера, но машина оказалась переполненной, и он решил подождать, надеясь, что подойдет посвободнее. Однако следующий троллейбус пришел с надписью «В депо», он пропустил и этот, озабоченно отметив про себя, что, кроме него, на остановке осталось всего трое пассажиров, да и те, посовещавшись, отправились разыскивать такси, потому как час поздний и троллейбусы навряд ли пойдут.

Минут пять проскучав в одиночестве, он прошелся туда и обратно, наконец заметил женщину и оживился, почувствовав в незнакомке собеседника, которому можно излить душу.

— В депо! — протянул он язвительно. — Вы видели — в депо! Они торопятся домой, хотя нет и двенадцати. Мы позаботимся о тебе, пассажир! Все для твоего удобства, пассажир! День и ночь о тебе думаем, только о тебе!

Женщина негромко рассмеялась.

— Товарищ Рийкурис, — проговорила она голосом с бархатистыми переливами, — стоит ли волноваться из-за таких пустяков? В самом деле, час уже поздний.

Он поднял голову и взглянул на нее удивленно, не понимая, откуда она знает его имя. Но как ни старался вспомнить, женщина ему показалась совершенно незнакомой. Хотя… А впрочем, таких элегантных дамочек, шагнувших во вторую половину жизни и при этом сумевших сохранить стройность девических лет, таких в Риге множество.

— Возможно, еще подойдет наш троллейбус, — продолжала женщина. — Нам с вами по пути, так что подождем.

— А я нарочно не уйду отсюда, хоть до утра простою! — сердито выкрикнул он. — Разве так обслуживают пассажиров? Это же форменное свинство!

Незнакомка молчала, а Рийкурис беспокойно расхаживал по тротуару, чувствуя на себе ее взгляд, и оттого ему стало немного не по себе, точно костюм его был не в порядке или он не брился целую неделю. Рассердившись, он остановился и довольно хмуро спросил:

— Скажите, пожалуйста, откуда вам известна моя фамилия?

Она смотрела на него серьезно, ее лицо в прозрачных сумерках казалось необычайно красивым. Помолчав, незнакомка ответила:

— Я вас знаю пятнадцать лет. Да, как раз пятнадцать. Вы даже не представляете, какую важную роль вы сыграли в моей жизни. Помните: «Как только приходит довольство самим собой и всем, что происходит вокруг, в тебе умирает и гражданин и человек, это есть твоя смерть…» Помните?