Чтение онлайн

— Кто ещё может быть в этом районе? — спросил лейтенант Питни.

— «Омаха» должна находиться где-то к югу от Кодьяка. Это не то направление, так что контакт не может быть «Омахой». Вы уверены, что это не контакт с надводным кораблём?

— Совершенно уверен, капитан. Если бы это был дизель, я сразу узнал бы его, да и паровой двигатель несложно обнаружить. Нет вибрации от поверхностного шума, капитан. Контакт находится под поверхностью. Ничем другим это нельзя объяснить.

— Питни, мы на курсе двести восемьдесят один?

— Да, сэр.

— Поверните налево — новый курс двести шестьдесят пять. Таким образом мы установим более надёжную базовую линию для анализа перемещения цели и попытаемся определить расстояние перед тем, как начать сближение.

Начать сближение, подумал лейтенант. Господи, но ракетоносцы не должны сближаться с противником! Тем не менее Питни отдал приказ, разумеется.

— Где расположен слой?

— На глубине сто пятьдесят футов, сэр. Судя по поверхностному шуму, волны достигают двадцати пяти футов, — добавил акустик.

— Наверно, он остаётся на глубине, чтобы избежать болтанки.

— Черт побери, опять потерял его… увидим, что случится, когда хвост снова выпрямится…

Рикс наклонил голову за пределы гидроакустического поста и произнёс одно слово:

— Кофе. — Ему даже в голову не пришло, что и акустики были бы не прочь выпить по чашке.

Пришлось подождать ещё минут пять, пока на экране снова не начали появляться точки — причём в том месте, где ожидалось.

— О'кей, он снова на месте. По-моему, — добавил акустик. — Похоже, что теперь пеленг триста два градуса.

Рикс подошёл к прокладочному столику. Младший лейтенант Шоу вёл расчёты вместе с главным старшиной.

— Расстояние, должно быть, больше ста тысяч ярдов. Судя по смещению пеленга, полагаю, что у цели курс на северо-восток, скорость меньше десяти узлов. Да, свыше ста тысяч от нас. — Шоу и главный старшина пришли к выводу, что ими произведены хорошие расчёты, и достаточно быстро.

Рикс молча кивнул и вернулся к акустику.

— Сигнал становится более отчётливым, получаю данные на частоте пятидесяти герц. Мне кажется, это похоже на «Акулу».

— У вас, наверно, очень хороший канал прослушивания.

— Точно, капитан, очень хороший, и даже улучшается. Шторм изменит условия, когда волнение доберётся до нашей глубины, сэр.

Рикс снова прошёл в рубку управления.

— Что нового, мистер Шоу?

— Оцениваем расстояние в сто пятнадцать тысяч ярдов, курс на северо-восток, скорость пять узлов, может быть, на один-два узла больше, сэр. Если его скорость заметно больше этой, то расстояние будет очень велико.

— О'кей, штурман. Правый поворот, очень медленно на курс восемьдесят градусов.

— Слушаюсь, сэр. Рулевой, положить руль направо пять градусов, новый курс восемьдесят градусов.

— Руль положен направо пять градусов, сэр. Переходим на курс восемьдесят градусов.

— Хорошо.

Медленно, чтобы не слишком изгибать буксируемые пассивные датчики, подводный ракетоносец «Мэн» начал менять курс. Прошло три минуты, прежде чем подлодка вышла на новый курс, проделав манёвр, ещё никогда не осуществлённый ни одним подводным ракетоносцем Военно-морского флота США. Вскоре после этого на мостике появился капитан третьего ранга Клаггетт.

— Вы считаете, что он долго будет двигаться по этому курсу? — спросил он Рикса.

— Как бы вы поступили сейчас на его месте?

— Пожалуй, я стал бы двигаться лесенкой, — ответил Клаггетт, — перемещался бы к югу вместо севера, противоположно тому, как мы поступаем в Баренцевом море. Интервал между сменой курса будет определяться данными пассивных датчиков на его хвосте. Это — единственная достоверная информация, которую нам удастся получить. Однако в зависимости от того, как будет выглядеть этот манёвр, нам следует вести себя крайне осторожно при преследовании его, правда?

— Ну что ж, при любых обстоятельствах я не могу приближаться к нему на расстояние меньше тридцати тысяч ярдов. Так… сократим дистанцию до пятидесяти тысяч, чтобы лучше прочувствовать его движения, а потом сблизимся, если позволит обстановка. Всё время, пока он неподалёку, один из нас должен постоянно находиться в рубке управления.

— Ясно, — кивнул Клаггетт. Он помолчал и затем продолжил:

— Каким образом, черт побери, — помощник говорил очень тихо, — оперативное управление дало на это своё согласие?

— Может быть, сейчас мир стал безопаснее?

— Наверно, сэр.

— Вам не нравится, что ракетоносцы могут действовать подобно ударным подлодкам?

— По моему мнению, сэр, в оперативном управлении у кого-то заклинило шестерёнки — или это, или они пытаются доказать кому-то, насколько гибкими могут быть наши действия.

— А вам это не нравится?

— Нет, не нравится, капитан. Я знаю, что мы способны на такое, но полагаю, что заниматься этим — не наше дело.

— Об этом вы и говорили с Манкузо?

— Что? — Клаггетт покачал головой. — Нет, сэр. Он действительно спросил меня об этом, и я сказал, что это нам по силам. Пока я не имею права на более определённый ответ.

Тогда о чём вы беседовали? — хотел спросить Рикс. Он, конечно, не мог задать такого вопроса.

Американцы глубоко разочаровали Олега Кирилловича Кадышева. Они завербовали его по той причине, что он мог предоставить им достоверную информацию о том, что происходит внутри советского правительства, и Кадышев снабжал их этими данными на протяжении нескольких лет. Он предвидел, что в стране будут осуществляться глубокие политические перемены, причём раньше других, потому что хорошо понимал Андрея Ильича Нармонова, знал, что он собой представляет. Или что он не представляет собой. Президент его страны обладал поразительными данными политика, смелостью льва и тактической гибкостью мангуста. Но у него не было плана действий. Нармонов не обладал даром предвидения, и в этом заключалась его слабость. Он разрушил старый политический порядок, уничтожил Варшавский пакт в результате бездействия, заявив всего лишь однажды, громко и отчётливо, что Советский Союз не будет нарушать политическую целостность других стран, причём сделал это, ясно понимая, что угроза применения силы его страной была единственным обстоятельством, сохраняющим существование марксизма. Коммунисты в странах Восточной Европы совершили невероятную глупость, полагая, что любовь и уважение их народов гарантируют им безопасность в одном из самых огромных и наименее постижимых актов безумия. Но по утончённой иронии судьбы Нармонов не сумел постичь, что то же самое произойдёт и в его собственной стране, причём к этому добавилась ещё одна, самая опасная, переменная.

Советский народ — термин, не имеющий, разумеется, никакого смысла, — удерживала вместе только угроза силы. Одни лишь пушки Красной Армии гарантировали, что молдаване, латыши, таджики и все остальные народы будут следовать политике, Продиктованной из Москвы. Коммунистические руководители нравились им даже меньше, чем их предкам нравились русские цари. Поэтому, когда Нармонов лишил партию её роли в руководстве государством, он одновременно расстался со своей способностью повелевать народом, причём заменить её оказалось нечем. Плана — в стране, где План правил почти семьдесят лет, — больше просто не существовало. И потому, когда анархия стала замещать порядок, оказалось, что стремиться не к чему, нет цели, ради которой стоит работать, и не о чём мечтать. В результате происходящего блестящие политические манёвры, осуществлённые Нармоновым, не привели ни к какому результату. Кадышев понял это. Тогда почему этого не поняли американцы, сделавшие такую большую ставку на сохранение «своего человека» в Москве?