Всё тот же сон
Шрифт:
Вот тут ребята прокололись, сказали, что на самом деле было…
Всё-таки самые чудные вещи рождали Юрка и Вовка совместно. Они себе придумали двойное имя: ВМЮК. По некоторым строчкам совместных их стихов я мог бы различить, где чьи, но это совершенно ведь неважно. Главное, что ничего подобного до них в литературе русской не было! Вячеслав Всеволодович говорит о периоде 68–85 гг., а Коваль и Митрошин сочиняли всё это в 53–55-м, и в это же время я приставал к ним с «традиционной линией»… Что же касается истоков, то ни об одном из упомянутых Вячеславом Всеволодовичем мы понятия не имели. Такая вот метасемиотическая загогулина! Невежество очень нас спасало. Когда не знаешь предшественников, то их и нет. Зато от краткого курса школьной литературы это было космически далеко.
Ну, вот примеры.
Не хочется злоупотреблять, но как не вспомнить их «Элегию»?
Изящной ручкой ты на клавиш нажимала, А я романсы пел под твой кымпынимент, И нежным взором ты меня ласкала, Мне душу грел твой чёрный перманент. Вот вздрогнула струна… И чудный звук полился, Схватил меня за сердце и — потряс. И образ твой навеки поселился В душе, уставшей от точенья ляс. Твой маникюр мелькал перед глазами, Стучал по клавишам прикмахерский янтарь, И мне шептала ты карминными губами: «Тяни, мой друг, в дерьмо лицом не вдарь!»Пьянством мы тогда практически не занимались, но тема эта в творчестве присутствовала, поскольку Коваль иногда по воскресеньям, а уж на каникулах всегда, куда-то с кем-то ездил на охоту, а после — каждый Юркин рассказ об этом сопровождался обязательной фразой:
— Дёрнули мы с егерем поллитру…
Мы с Вовкой уважительно выслушивали этот рефрен, отчётливо понимая, что нам, конечно, как каким-нибудь гагарам, недоступно наслажденье такой возвышенною жизнью. К концу десятого класса состоялось наше втроём посещение кафе «Ландыш», чуть справа от того места, где тогдашняя улица Кирова, текущая от Красных ворот, вливалась в Кировские ворота. Мы явились сюда не поесть, а сугубо выпить. Наконец-то Коваль сейчас покажет нам класс! Так мы думали с Вовкой и даже волновались. Но Коваль нам ничего не показал. Был робок, неумел, как и мы. Егерские поллитры, как выяснилось, относились у Юры не к быту, а к литературе в жанре «устные рассказы». Вовка же накануне, ещё не зная, что сеанс егерской магии будет разоблачён, в предвкушении иного, чистого сеанса написал такое послание Ковалю:
Выпьем, что ли, Юра, С радости и с горя! Выпьем, Юра, пьяным По колено море… Эй, официянты, Где там поллитура? Пропадай, таланты, Выпьем, что ли, Юра!И заключить эту часть воспоминаний о никому не ведомых стихах хочу шедевром Коваля и Митрошина, дабы этот шедевр получил бы наконец-то возможность занять своё почётное место среди вершин мировой литературы, как этого хотел Юра Коваль, а я ошибался…
Только прежде я всё же поясню одно, быть может, не очень теперь понятное слово. Тогда оно было в ходу. Кок — так называлась этакая волосяная взбитая сливка надо лбом. Кок носили стиляги, но и дамы иные нечто такое себе устраивали, особенно сразу после войны.
Итак:
Лилипуточка с маленьким коком Целованьем меня лобызала И с любовным задористым вздохом Своё тело мине отдавала… Я надменно хватал её тело, Брал я в руки и ноги, и грудь, И она, распаляясь, хотела Свои юные годы вернуть… Её чудные полные груди Предоставлены были лишь мне, Их увидели если бы люди, То тогда б помешались в уме! И представьте, браточки-кастраты, Я — владелец всех этих богатств! Вы ж не люди, ведь вы же приматы, Представители низших братств. Что мужчина, когда он без женщины? Всё равно, что костёр без огня. Всё равно, что леса Смоленщины Без корявого старого пня… Я вас хаю — не обессудьте, На меня вам роптать ни к чему! Но прошу я вас, будьте, будьте Верны правилу одному: Если девушка вас полюбила, Не шатайтесь к блядям-верблюдям! Вот во мне оттого вся сила, Что люблю я подобно людям. Я люблю! И любовь такую Я ценю, как бесценный алмаз. Груди полные мну и воркую: «Нет прекраснее ваших глаз…»Всё же следует признаться, что, помимо шедевров, случалось сочинять на заказ. Вот к этому сочинительству мы относились различно. Вовка только в самых необходимых случаях осознавал надобность такого сочинительства. Во мне ворочалась идея служения людям, поэтому я писал для стенгазеты. Вовка необходимости тут не видел. Юрка видел это в гробу. А я писал и мучился, когда не выходило. Однажды, не вынеся мук, я обратился к любимому Пушкину:
Пушкин, Пушкин, расскажи мне, Как весну б ты описал? Для лицейской стенгазеты Что бы ты такое дал? Я пишу вот о волненье, Что навеяно весной, Призываю вдохновенье — Не в любви оно со мной…Пушкин мне не отвечал, и я обратился к Ковалю. Он ответил за Пушкина:
И сказал тогда мне Пушкин: — Не пиши ты про весну. Уолстритовские пушки Вострят жерла на войну. Если ты поэт-кумир, Напиши ты стих за мир! Голос Пушкина утих, Встал он, бронзою звеня. Написал я этот стих Про него и про меня.Другой раз я сочинял «речёвки» для торжественной встречи новых первоклассников с выпускниками. Один зачин — от малолеток — у меня замечательно получился:
Мы же станем учиться старательно, Чтобы вашею сменою быть…Но далее не шло. Я просил о помощи Юрку. Он уклонялся. Я взывал к его совести. Совести не было. А когда чуть-чуть стало совестно, что совести нет, он всё же помог — совершенно бессовестно. Посидевши минуту, Юра подал мне листок. В нём было:
Мы же станем учиться старательно, Чтобы вашею сменою быть… И не будем ругаться мы матерно, И учительниц будем любить!И вот настало время нам всем, не рассуждая, писать на заказ — сочинение на аттестат зрелости. Вовка ушёл в себя и отдалился. Юрка нервничал, его напрягали родители. Я же был равнодушен, ведь писать предстояло ради себя, тут не было служения людям. А Юрка нуждался в поддержке, и мы с ним готовились вместе.
У Юрки, в Хоромном тупике, мы просидели почти всю ночь. Утром Юрина мама нас разбудила и напоила чаем. Это был не просто чай. Ольга Дмитриевна всё понимала. Она знала, что надо нас взбодрить. Поэтому в наши стаканы были капнуты капельки рому. Даже только произнесение этого таинственного, стивенсоновского слова в 1955 году уже нас взбодрило.
Мы с Юркой бодро шагали, чувствуя себя превосходно, и Юрка в ритме бодрого шага (конечно же, в ритме!) бодро пел, отмахивая ритм рукой:
Тогда мы с тобой получили бы пять, Когда бы пришлось нам наверно узнать Три те-е-мы! Три те-е-мы!..