Чтение онлайн

Лондон, утверждал Дженкс, нуждался в архитектуре, которая была бы такой же мультикультурной и мультицентричной, как и сам город. Постмодернистская архитектура, которую Дженкс назвал новой парадигмой, подходила городу, по крайней мере финансовые районы которого с энтузиазмом влились в динамичный мир глобальных, свободно циркулирующих капиталов. Он видел прямую связь между неолиберальной экономикой и многочисленностью этнических групп, населяющих Лондон. «Точно так же как физические упражнения вызывают пот, — писал Дженкс, — транснациональные корпорации создают мультикультурализм — не намеренно, а как побочный эффект экономического роста» [215] . Это замечание будет нести больше смысла, если мы станем воспринимать лондонский мультикультурализм как симптом не только освобождения капитала, в начале 1970-х, от ограничений золотого стандарта Бреттон-Вудской системы, спровоцировавшего развитие глобализации, но и как результат распада более раннего имперского проекта Великой Британии. В конце концов, Британская Ост-Индская компания изначально была многонациональным предприятием, и огромное количество иммигрантов с индийского субконтинента, поселившихся в Лондоне, вполне можно считать следствием экономического роста, который Британия обеспечила себе за счет разграбления родины их предков.

«Конечно, архитектура не отменяет условий конкурентного, мультикультурного общества, но она может изобретать новые стратегии поведения в условиях плюрализма», — писал Дженкс. Как он полагал, лондонцы в мультикультурную эпоху постмодерна стремились не к культурной интеграции, а к нахождению «вне центра», на обочине плюралистического общества. «Использовать преимущества гетерогенности общества — это вопрос выбора, желания, подготовки и такого стиля жизни, который радуется разнообразию» [216] .

Дженкс расценивал № 1 Poultry Стирлинга как подобную радость от разнообразия, которое смесь плохо стыкующихся стилей сделала тем, что он назвал «синкопированным гибридом». Снаружи выходящие на две стороны застекленные фасады цитируют Палаццо дель Посте в Неаполе эпохи Муссолини, а там, где они сходятся к углу, здание увенчано башней, выглядящей как боевая рубка подводной лодки, как если бы оно всплыло наверх через все археологические слои Лондона. Внутри наклонные рампы создают древнеегипетское настроение, а главная лестница цитирует Ватиканскую Скала Реджи эпохи Возрождения.

Однако сегодня № 1 Poultry вряд ли столь же гетерогенно, как город, в котором оно находится. Оно было спроектировано под коммерческий проект по продаже офисно-торгового комплекса, и сегодня его владельцем является дочерня компания фирмы по управлению активами. Ресторан Coq d’Argent, оформленный известным дизайнером ресторанов Теренсом Конраном, долгое время был местом встреч биржевых маклеров, трейдеров и банкиров, а после финансового кризиса 2008 года здание стало печально известным местом, где один за другим покончили с жизнью несколько впавших в депрессию финансистов, бросившись вниз с восьмиэтажной высоты.

Девяносто лет назад Т. С. Элиот, работая в отделе международных операций банка Lloyds на Квадратной миле лондонского Сити, почтенного центра британской столицы, написал поэму Бесплодная земля. Он описал Сити как современное подобие ада Данте, через который вереницы призраков умерших людей, когда-то работавших там, бредут в свои рабочие кабинеты [217] .

К 1980-м годам тот Сити, гимн которому сложил Элиот, уже не соответствовал задаче, поскольку Лондон должен был стать мировой финансовой столицей, а Британия — заново подняться из своей заурядности постколониального государства всеобщего благосостояния до одного из глобальных экономических игроков — как того желали Маргарет Тэтчер и ее приспешники. Поэтому они начали развитие проекта Доклендс.

То, что возникло в Доклендсе, было скорее гиперреальным, чем нереальным, — это был Диснейленд на востоке Лондона. Умберто Эко объяснил разницу между нереальностью и гиперреальностью в своем эссе Путешествие в гиперреальность после посещения музеев восковых фигур и Диснейленда во время тура по США: «Диснейленд более гиперреалистичен, чем музей восковых фигур, потому что музей еще пытается заставить нас поверить, что то, что мы видим, всецело воспроизводит реальность, в то время как Диснейленд ясно дает понять, что в его волшебном круге абсолютно всё является вымыслом». Диснейленд заведомо вводит вас в заблуждение, замечает Эко: «За фасадами главной улицы нам видятся игрушечные дома, куда хочется забраться, но внутри — всегда переодетый супермаркет, где мы одержимо делаем покупки, полагая, что продолжаем играть». То, что он назвал «шедеврами фальсификации» Диснея, на самом деле продает подлинные товары: «Фальсифицируется наше желание приобретать, которое мы принимаем за настоящее, и в этом смысле Диснейленд действительно квинтэссенция потребительской идеологии» [218] . Точно так же Доклендс — это кажущийся карнавал веселья, метрополис декорированных сараев, украшенных яркими гирляндами архитектурных цитат, внутри которых, несмотря ни на что, продолжается бизнес по зарабатыванию денег.

«Постмодернизм — это ответ модернизму: раз уж прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить, иронично, без наивности», — писал Эко [219] . На месте заброшенных промышленных кварталов на Собачьем острове, образованном изгибом Темзы, где когда-то охотился Генрих VIII, возникло то, что Иэн Синклер назвал «землей Анубиса, резервацией шакалов». Синклер, скорее всего, имел в виду волчий дух финансовых спекулянтов, заполнивших башни из стали и стекла. Поскольку Доклендс не мог бесследно уничтожить свои старые связи с Ост-Индской компанией и остальной частью британского имперского проекта, он вынужден был вернуться к ним с иронией. Синклер представляет себе эту новую финансовую столицу так же, как Элиот представлял старую — как посмертный опыт; он описывает Собачий остров как «мыс Смерти. Весь этот плот из стали и стекла посреди реки — ошибка, блестящие формы анахроничного постмодернизма (болото, куда это слово ползет умирать). Снятие кожных трансплантатов перед погребением. Соблазнительное кладбище тэтчеризма между небом и водой, гробницы, отражающие облака» [220] .

Но Собачий остров не был тем местом, куда уполз умирать постмодернизм. Напротив, туда он бежал, чтобы, перевернувшись на спину, подставить живот для почесывания неолиберальному капиталу. «Освобождение ПоМо — это освобождение капитала; безудержное, радостное и безумное, — писал Пабло Бронштейн. — Именно благодаря постмодернизму архитектурные истории о бизнесе снова стали романтическими» [221] . Романтика капитализма, если это была она, возродилась в Лондоне в 1986 году, когда произошел Большой взрыв. В результате дерегулирования и компьютеризации финансовых транзакций физические здания Квадратной мили стали функционально бесполезными, поэтому крупные финансовые учреждения начали перемещаться в другие места Лондона — в Биллингсгейт и Викторию, и, конечно же, на Собачий остров, в самое сердце района старых доков. Мертвые пристани и пакгаузы Восточного Лондона, откуда Британия отправляла свои торговые суда и имперский военно-морской флот в колониальные экспедиции, установившие власть империи почти над третью мира, словно родились заново. На смену заброшенным промышленным зданиям пришла постмодернистская архитектура, такая как прибрежный жилой комплекс работы проектного бюро CZWG 1986 года, названный «Каскадами», с его фантастической морской темой, которая привлекала финансистов-яппи. «Шипучий оптимизм яппи здесь находит себя в прославлении легкомыслия эпохи джаза и в деталях океанских лайнеров», — отметил Бронштейн [222] .

Большой взрыв означал, что Лондон опередил своих европейских конкурентов в дерегулировании финансового сектора и стал магнитом для международных банков. Доклендс вырос из разрушенных бомбардировками люфтваффе заброшенных пакгаузов, доков и складов, из токсичных восточных пустошей, чтобы вместить в себя устремившуюся в город алчность. Майкл Льюис писал в своей полуавтобиографической книге Покер лжецов о современной золотой лихорадке: «Никогда прежде столько двадцатичетырехлетних, не имеющих профессиональной подготовки людей не зарабатывали столь быстро таких громадных денег, как мы в Нью-Йорке и Лондоне в эти десять лет» [223] .

Идея офисного комплекса на Собачьем острове возникла у двух американских банкиров, которые обратились за финансированием проекта к канадскому магнату в сфере недвижимости Полу Райхману. Им удалось заманить бизнес-лидеров на Собачий остров, в то время тоскливую пустошь на востоке Лондона. «Я не спрашивал у них, готовы ли они переехать в Кэнэри-Уорф, — вспоминал Райхман. — Ответ был бы отрицательным. Моим главным вопросом было: довольны ли вы своими офисами или же ощущаете необходимость совершить какие-то драматические перемены?» [224]

Перемены были действительно драматичными. Эпоха красных подтяжек и лозунга «Жадность — это хорошо» только начиналась. Архитекторы и художники сыграли решающую роль в поддержании оптимистичного настроения эпохи. Например, в течение двух ночей в октябре 1988 года французский музыкант Жан-Мишель Жарр провел два концерта на плавучей сцене в доках Королевы Виктории, с большим светомузыкальным шоу son et lumiere, используя лазеры, прожекторы, 150 000 фунтов фейерверков и здания в качестве проекционных экранов. Проекции и музыка рассказывали историю города: сначала о промышленной революции, затем — о свингующих шестидесятых и, наконец, о компьютеризированных технологиях и возрождении Доклендс. Неоднозначные события, такие как рабство, колониализм, чума и восстания рабочих, в эти шоу не попали. Более 200 000 зрителей, в числе которых была и принцесса Диана, наслаждались этим симулированным зрелищем предполагаемого прогресса Лондона.