Чтение онлайн

В годы войны он, молодой еще тогда парень, работал у немцев полицаем и проявлял на службе изрядное рвение. С отступающими немцами ушел на запад, и с тех пор о нем никто ничего не слышал. И в Краснодаре во время процесса над военными преступниками его место на скамье подсудимых пустовало.

Вот какова была биография у Самсонова, которого мы сейчас шли брать.

...Он смотрел сквозь тюлевую занавеску на прохожих. В белых рубашках, легких платьицах — они казались в этот жаркий летний день чуть праздничными. Хорошо им, после работы можно сразу идти к морю. Какие загоревшие! Он взглянул на свои сильные руки, едва тронутые загаром, и выругался. Можно было бы еще дней десять позагорать в Евпатории, но не отпускающий страх заставил бежать сюда, в Одессу, где он мог некоторое время скрываться у своего давнего дружка. Ему Самсонов доверял, насколько вообще мог кому-нибудь доверять. Но страх не проходил. Часами он смотрит на улицу и в каждом прохожем видит врага.

На мостовой появился милиционер, и он стал следить за ним. Милиционера обтекали два потока машин, и, казалось, они вот-вот задавят этого незнакомого, но ненавистного ему человека. Но тот оставался невредимым. Обычный регулировщик с полосатым жезлом в руке.

Все ли он предусмотрел, поселившись в этом старом сером доме на Дерибасовской? Вроде все. Только в таких домах сохранились «черные ходы». К тому же со второго этажа можно в случае опасности прыгнуть в окно.

...Звонок разрезал надвое тишину квартиры. Три раза — условный. Значит, пришел друг. На всякий случай Самсонов взял у него все ключи — береженого бог бережет. Вот и теперь. Услышав звонок, подкрался к двери и прильнул к глазку. На лестничной площадке стоял друг и смотрел прямо перед собой. Казалось, он рассматривает с той стороны того, кто в квартире. Самсонов с облегчением вздохнул, скинул цепочку, как всегда, повозился с ключом. Наконец дверь отворилась, и в ту же секунду он почувствовал на своих запястьях чьи-то сильные руки. Потом уже увидел двух молодых парней в белых рубашках. Совсем таких же парней, каких много было на улице в этот летний жаркий день.

Семен Николаевич Майоров старательно нажал на кнопку лифта. Никакой реакции не последовало. Лифт был старый и, сколько себя помнил Семен Николаевич, время для поломок выбирал самое неподходящее. Стоило кому-нибудь из жильцов приобрести новую мебель, цветной телевизор или пианино, он немедленно выходил из строя. Но сегодня Семен Николаевич на забастовавшую технику не обиделся. Путь по узкой неудобной лестнице на шестой этаж оказался очень кстати, чтобы изобрести правдоподобную версию, где он был ночью. Семен Николаевич шел и не спеша анализировал ситуацию.

«Во-первых, где же я был?..» — тут он споткнулся в буквальном смысле — на лестничном пролете кто-то оставил пустую бутылку «Столичной». Семен Николаевич аккуратно переставил ее на подоконник, где в живописном беспорядке валялись три стакана. В другое время он порассуждал бы о катастрофическим падении нравов в подъезде номер один, о преступной халатности милиции, о странной притягательности подоконника второго этажа, но сегодня мысли Семена Николаевича не настраивались на привычный лад. «Во-вторых, надо придумать, почему за всю ночь не мог позвонить домой... В-третьих, надо, чтобы Нина не могла проверить легенду... В-четвертых...»

Семен Николаевич шел и негодовал на свою скудную фантазию. Все версии поражали несостоятельностью. К тому же необходимо было придумать еще алиби. Во имя мира в семье нельзя было допустить, чтобы Ниночка могла связать ночное отсутствие супруга с именем Наташи из планового. В том, что о Наташе жена наверняка подумала уже часов восемь назад, сомнений не было.

Прямо перед глазами несчастного инженера-электрика гостеприимно распахнул двери кабины лифт.

— Чертова техника! — беззлобно выругался Семен Николаевич.

Лифт имел обыкновение ломаться именно в таком положении — с открытыми дверями. Инженер с негодованием отвернулся от своенравной техники и застыл в недоумении. Накануне он проводил в последний путь своего соседа и всегдашнего партнера по шахматам Николая Федоровича Ильина. Похоронили его на Митьковском кладбище. День был холодный. Две старушки в черных вдовьих платках приводили в порядок могилу, усыпанную уже увядшими цветами. Николай Федорович жил один, и в силу этих обстоятельств его двухкомнатную квартиру вечером опечатали.

И вот сейчас Семен Николаевич с изумлением смотрел на разорванную в клочки бумагу с черной печатью.

Звонок жильца из семьдесят восьмой квартиры дома номер пятьдесят три по Сыромятническому переулку застал меня, следователя районного отдела внутренних дел Виктора Комарова, в самое неподходящее время. Надя требовала, чтобы вечером я забрал Петьку из детского сада. Аргументов у нее было предостаточно: зачет в юридическом институте, обещание приехать сегодня к маме в Крылатское, подошла пора второй примерки в ателье. У меня был единственный контраргумент — всю последнюю неделю Петьку из детского сада забирал я. Но после телефонного звонка, похоже, с аргументами у меня стало получше...

— Значит, вы увидели, что дверь открыта.

— Нет, я только подумал, увидев разорванную бумагу с печатями, что вряд ли официальные лица придут ночью в опечатанную квартиру. Есть у нас этакий вождь краснокожих. От него чего угодно можно ждать, но вскрыть дверь... В общем мы с Нинон, — инженер-электрик опасливо покосился на супругу, восседавшую рядом с безразличным видом, и на всякий случай перешел на официальный тон, — решили мы с Ниной Матвеевной вызвать милицию. Вот, собственно, и все...

Семен Николаевич рассказывает все это в четвертый раз и каждый раз появляется какая-то новая деталь. Я уже знаю, что будет потом. Свидетель «освоит» новую деталь и вскоре ему покажется, что именно так все и происходило. Мое дело — найти истину, и будет она покоиться под грудой никак не связанных между собой фактов и фактиков, противоречащих друг другу показаний. Одним словом, как в сказке: смерть Кощея Бессмертного спрятана на кончике иголки, иголка — в яйце, яйцо — в утке, утка — в сундуке, который висит на ветвях столетнего дуба, дуб... Каждый в нашей группе, прибывшей по вызову, знает свое дело и выполнит его по высшему разряду. И все-таки главное лицо — это я. Именно мне предстоит связать все найденное моими товарищами в единую цепь.

Я диктую протокол осмотра места происшествия: «...квартира отдельная, двухкомнатная. Расположена на шестом этаже. Окна первой комнаты выходят на юго-запад. Диван-кровать из румынского гарнитура коричневого цвета... С левой стороны холодильник марки «ЗИЛ», находится на расстоянии полутора метров от окна... Справа от окна стеллажи площадью примерно 3х4 квадратных метра...»

Нетрудно догадаться, что комнату, в которой я нахожусь, покойный хозяин использовал в качестве кабинета: письменный двухтумбовый стол, покрытый листом стекла, успевшая покрыться слоем пыли портативная машинка «Эрика» с заложенным листом бумаги. Шрифт переставлен, отмечаю я про себя, взглянув на текст. Родной шрифт «Эрики» поменьше. Очки с перевязанной медной проволокой дужкой... Два пинцета, лупа с огромной костяной ручкой. Такую мне еще не доводилось видеть: на ручке фривольная буколическая картинка — козлорогий Фавн пригрел на колене резвящуюся пастушку. Рядом с лупой три кляссера. Дверца секретера была откинута и две его полки также уставлены кляссерами с выпуклой золотистой подковой на обложке. Все стены до потолка занимали стеллажи. Сначала я подумал, что Ильин был завзятым библиофилом, но, присмотревшись, с удивлением обнаружил, что и на полках в основном стояли все те же кляссеры с подковами на обложках. Всезнающий майор Свиридов, узнав, куда лежит наш путь, выдал информацию:

— Имей в виду, Комаров, едешь к крупнейшему филателисту. Ильин много раз участвовал в международных выставках, причем без медалей не возвращался.

И все же я не ожидал увидеть такое количество кляссеров. Они стояли в строгом, видимо, давным-давно установленном порядке. Если воры действительно посетили квартиру, то скорей всего это были дилетанты: до полок с марками у них руки не дошли.

— Гражданин Ильин, — наклонился ко мне лейтенант Пискарев.

Лейтенант Пискарев служил в милиции второй год и очень стыдился такого мизерного стажа, а также своего двухметрового роста. Разговаривая с начальством, он наклонялся, будто извиняясь в глубоком поклоне за свой рост, не соответствующий занимаемому положению. Увидев, что я непонимающе оторвался от созерцания стеллажа, лейтенант окончательно смутился и пояснил: