Чтение онлайн

Мурзин лежал в яме. Сознание лишь на какие-то минуты возвращалось к нему. Пока был хлеб, он отламывал от буханки по кусочку, а жажду утолял снегом. Но теперь вот уже несколько дней у него не было еды.

Мучила раненая нога. Боль отдавалась по всему телу. На долгие часы терял он сознание. Перестал ощущать разницу между днем и ночью. Покров из ветвей покрылся снегом, и теперь свет скудно пробивался только в тех местах, где оставались крохотные просветы для дыхания. Он не смог бы сказать, сколько дней лежит вот так, с гноящейся раной, всеми покинутый. Иногда он думал, что Кысучан и Зетек предали его или же сами погибли, а он так и останется лежать в этой яме, потому что если несколько дней назад у него хватило бы сил сбросить нависший над ним покров, то теперь он уже не мог сделать этого.

Однажды до него донеслись короткие слова немецких команд, лай собак. Ему даже стало казаться, что он чувствует собачьи лапы прямо над собой, слышит захлебывающееся дыхание животных. Потом голоса отдалились, все затихло…

Новый приступ боли лишил Мурзина сознания. Когда он очнулся, им снова овладело чувство одиночества.

Порой, когда воздуха не хватало, он с огромным трудом проделывал над собой небольшое отверстие. Через него вместе со свежим воздухом проникал и лучик света, напоминающий о жизни. По ночам через это крохотное оконце Мурзин смотрел на далекие звезды.

Самое большое страдание причиняла ему рана. Нога распухала все сильнее. Временами его трепала лихорадка. Он терял сознание и подолгу бредил.

— Товарищ майор! Товарищ майор! Вы живы? — услышал вдруг Мурзин.

С огромным усилием приоткрыл глаза и в широком отверстии над собой увидел улыбающееся лицо Зетека.

— Ну слава богу!

Зетек подал ему кувшинчик с молоком и узелок. В нем были черный хлеб и жареный цыпленок. Мурзин попытался было приподняться и сесть, но это ему не удалось.

Зетек приподнял его, посадил, напоил и накормил. Вскоре Мурзин почувствовал себя лучше.

— Какой сегодня день?

— Вторник. Уже неделя, как вы тут лежите.

— Неделя?

— Вам надо уйти отсюда, быть поближе к людям! Но пока еще это невозможно, а вот через несколько дней, пожалуй, удастся.

— А что с Кысучаном?

— Хворает. Поэтому Кысучан послал меня. С трудом разыскал вас.

Мурзин посмотрел на ногу. Она распухла еще сильнее. Рана гноилась. Ждать больше было нельзя.

— Что вы делаете? — ужаснулся Зетек.

Острым краем стеклышка от разбитого компаса Мурзин сделал на ноге глубокий надрез и стал выдавливать гной.

К удивлению Зетека, Мурзин повеселел. Ему стало легче.

— Мне нужен кусок сала… У нас дома, в приуральских степях, так лечат раны… Привязываем кусок сала к больному месту. Это помогает.

— Я принесу сало сегодня же вечером, — пообещал Зетек.

Мурзин снова улегся в яму, и лесник прикрыл его ветвями.

В Завадилке стали на постой чешские жандармы. В тот же день местные власти в Бечве получили приказ — на следующее утро к определенному часу в Завадилку прислать четырех человек с лестницей и веревками.

Хозяин гостиницы и старший кельнер Здравичко выпытывали у жандармов, что и как, но так ничего и не добились. Одно было ясно: готовились к казни. Кого будут вешать — не знали даже жандармы.

Утром перед гостиницей остановился автобус. В нем сидели несколько эсэсовцев, и среди них — двое в штатском. Вышел офицер, и командир жандармов отдал ему рапорт. Офицер кивнул и что-то пробормотал. Построенные в шеренгу жандармы зашагали вперед, автобус поехал за ними. То, что принесли с собой присланные из Бечвы люди, оказалось лишним — все необходимое немцы привезли с собой.

Жандармы остановились перед пекарней. Когда один из одетых в штатское вышел из автобуса, люди, сбежавшиеся сюда, узнали его: это был пекарь Гинек Каменчак. Он стоял со связанными за спиной руками в своей вышитой валашской рубашке.

Через толстую ветку старой липы перебросили крепкую веревку и петлей обвязали ее вокруг шеи Гинека. Перед домом рыдала жена Каменчака. Из дому выгнали даже детей — пусть видят, как умирает их отец.

Гинек, высокий, с могучей шеей и широким лицом, стоял прямо. В глазах у него блестели слезы. В эти минуты перед Гинеком промелькнула вся жизнь. Вспомнил детство. По утрам в его сон вторгался шумный хор мужских голосов — это пели пекари. Он так привык к этому пению, что проснулся бы, если бы его не было слышно… Гинек выпрямился, в последней улыбке приоткрыл крепкие зубы и так и остался улыбаться, потому что в эту секунду у него из-под ног выбили скамейку…

Потом автобус с жандармами направился к деревне Кнегине. По деревне уже разнеслось, что вешают пекаря Каменчака и торговца Гынчицу, и в Кнегине собрались люди. Они наблюдали издали, как Гынчицу выводили из автобуса возле его лавки. Но с трудом узнали его — так был он изувечен.

Торговца Гынчицу никто никогда не считал героем. То, что он делал для партизан — а это было немало, — он и сам воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Он полагал, что так же поступил бы каждый оказавшийся на его месте. Он выдержал и пытки, и побои. Никого не выдал. Но когда он увидел, как умирает Гинек, все в нем словно оборвалось…

Эсэсовцы вбили железную скобу в телеграфный столб, на который столько лет смотрел Гынчица, стоя за прилавком, и на нем повесили его.

Папрскаржа, как это ни странно, немцы почему-то не разыскивали. Тем не менее он продолжал оставаться у Винцека и Терезки Малиновых. Лишь время от времени он отправлялся на велосипеде домой. У них с Милушкой был условный знак: если на окне будет стоять белая коробка от башмаков, значит, все в порядке. Иногда он даже оставался ночевать. Но спал настороженно. Каждый шорох пугал его.

Дни шли, и он все чаще принимался убеждать себя, что бояться ему нечего. Начал свободнее передвигаться. Заехал даже в Мезиржичи к Граховецевой — узнал, что она скрывается там с дочкой. Возвращаясь от нее — ездил он на велосипеде, потому что в поездах устраивались проверки, — Папрскарж нагнал на зашовской станции местный поезд из Рожнова. Видел, как из него вышла с детьми жена Гинека Каменчака. Вся в черном. Тут жили родители Каменчаков. Вдова, наверное, ехала к ним. Он остановился поодаль и подождал, пока жена Каменчака дойдет до селения — он не мог бы говорить с ней в эту минуту. Потом потихоньку поехал. А когда увидел впереди Градиска, а ниже Рожнов — все это приволье, — перед глазами снова встала вдова Каменчака в трауре, его дети, широкое лицо самого Гинека, и он почувствовал такую безысходную скорбь, что положил велосипед на обочину и присел на край кювета спиной к шоссе.

На другой день отправился домой. Хотел заехать в лесничество, чтобы узнать новости, а потом уж решить, оставаться ему или нет. В окне их комнатки уже издалека виднелась белая коробка. Папрскарж поставил велосипед у изгороди и смело вошел.

В кухне нашел записку. Милушка уехала к родственникам. Он снял пальто, вошел на веранду и тут увидел, как со двора по ступеням поднимается немецкий солдат с автоматом. Он хотел было проскользнуть вдоль стены, но солдат остановил его:

— Йозеф Папрскарж?