Чтение онлайн

Когда ребята внесли командира в дом, Василь Веселый спросил:

— У вас он будет в безопасности?

— Господь не выдаст — свинья не съест, — пошутил Метод Закопчан. — Мы ведь и нашим валашским обушком поговорить можем!

Но когда Мурзина уложили и разрезали ему штанину, над опухшим и ставшим уже фиолетовым коленом притих и Метод.

— Похоже, лежать придется долго, — почесав голову, сказал Павел Закопчан. — Чтобы только не началась эта, как ее — гангрена…

— Да, жизнь иногда так лягнет. Ну ничего, выкарабкаемся, — утешал Метод Закопчан.

Мурзину с каждым часом становилось все хуже. В бреду он хотел застрелиться, приложил даже пистолет к голове, но ему вовремя помешали.

Василь Веселый послал Павла Закопчана за Петром Сибиряком. Тот вспомнил о санитарке Наде из десантной партизанской группы, которая по ошибке спрыгнула в липтальском заповеднике, и вместе с Закопчаном отправился за ней. Потайными тропами привели они Надю к постели раненого.

— К Катержинякам немцы пришли через пару часов после нашего ухода, — рассказывал Павел, пока девушка обрабатывала рану. — Было их человек, сорок. Все вооружены до зубов. Спать улеглись в сарае на соломе, где были спрятаны ваши вещи, и в том числе рация, но, к счастью, ничего не обнаружили. А офицер их спал как раз на той постели, на которой лежали вы, товарищ майор!.. А в Злине, рассказывают, жуткая была суматоха. Там в ресторане под скатертью нашли записку: «За этим столиком сидел Мурзин».

Вскоре Мурзину полегчало. Он даже присоединился к разговору.

Лучше всего бывало у Закопчанов, когда к ним приходил Василь Веселый. Он не терпел плохого настроения и умел развеять его. Это был человек темпераментный, с юмором. Любил петь.

Однажды вечером, наигрывая на губной гармошке, он вдруг резко оборвал мелодию.

— Ох, до чего ж мне жаль, что в том бою в Пздехове потерял я свою военную сумку, — со вздохом сказал он. — Ведь там у меня были печати, документы. Представляете?!

Все поглядели на него — не поняли: может, шутит.

— Ты выбрал не очень удачное время для шуток, — строго сказал Мурзин. — Про Петра Большого забыл уже?

Василь весь сжался.

— Нет, про Петю я не забыл… Но сумку я действительно потерял в бою. В ней были также фотографии матери и сестры.

Василь Веселый поднялся и вышел из горницы.

— Если только это не предательство!.. Всюду предательство!.. Предательство губит наших людей, а не враг! — цедил сквозь зубы Мурзин.

— Напрасно вы сердитесь, товарищ майор! И зря людей оскорбляете! — сказала вдруг Надя.

Мурзина словно кто ужалил.

— Напрасно? Я несу ответственность… Я командир!

— Но мы же это знаем, — ласково проговорила Надя. — И пришли мы сюда, товарищ майор, добровольно! Мы о вас думаем только хорошее… Почему же вы так резки с людьми?

На лице Мурзина появилось прежнее злое выражение, и Надя (она делала перевязку) умышленно потуже затянула бинт.

Когда Надя стала собирать свой чемоданчик, Мурзин улыбнулся ей, словно бы ничего и не произошло.

В десять часов вечера закончился сеанс, и публика повалила из мезиржичского кино. Город погружен в темноту. На пустых улицах морозно. Люди, закутанные в шарфы, с поднятыми воротниками, прижимаясь к стенам зданий, спешат домой.

Навстречу им посреди всетинской улицы шагает мужчина в потертом пальто с автоматом. За ним следуют двое с автоматами в руках. А за теми — еще несколько человек, но оружия у них не видно — руки засунуты в карманы. Идут они не спеша, молча. Шаги их гулко отдаются в морозном воздухе.

Люди останавливаются, оглядываются, ничего не понимают. Идут два немецких солдата и еще один с девушкой. Останавливаются. Но люди с автоматами проходят мимо. Первым спохватывается солдат, провожающий девушку. Он прижимает подругу к себе и поспешно сворачивает в ближайшую улочку. Двое немецких военных, у одного из которых офицерские нашивки, еще с минуту маячат на тротуаре, но вдруг соображают, в чем дело, и прижимаются к стене углового здания. Люди с автоматами по-прежнему не обращают на них никакого внимания. Они спокойно идут по улицам города. Перед городской площадью поворачивают в улочку, которая огибает рынок и дальше идет до самого краснянского моста. Здесь проход к задним воротам и въездам во дворы и на склады магазинов, фирменные вывески которых красуются на площади. У ворот большого торгового дома группа останавливается.

Один из вооруженных мужчин вскакивает на ворота, так что они грохочут, спрыгивает во двор и без труда открывает ворота. Все входят во двор. Только один с автоматом в руках остается у ворот. Не проходит и минуты, как из двора начинают выносить ящики. Потом ворота закрываются, и люди спокойно расходятся по безлюдным улицам.

На следующее утро Досталик прибежал в швейную мастерскую Михала, что напротив сокольского клуба.

— Михаличек, дружище, а здорово у вас это получилось! — воскликнул он.

— А что такое? — с удивлением спросил Михал, продолжая сметывать брюки.

— Да брось ты! — раздраженно крикнул Досталик, вырвал у Михала брюки и швырнул их на соседний стул.

Михал поднял голову, поглядел на него через очки, которые он надевал, когда шил, подтянул у себя на шее портняжный метр и снова принялся за работу.

— Ну, ну, — сказал он, — потише! Я этим живу — ты же знаешь.

Досталик смутился, но тут же снова замахал руками перед лицом портного.

— Говорят, двести килограммов динамита унесли. Верно?

— Погоди, — остановил его Михал и лукаво улыбнулся. — А кто же это сделал?

Досталик пристально посмотрел на портного и решительно сказал:

— Ты, Михал, не притворяйся!

— А чего мне притворяться?

— Значит, ты ничего не знаешь о ночной операции?

Портной присел на стол, поставил ноги на скамеечку, брюки перебросил через колени и принялся рассматривать свою работу.

Досталик ждал.

— Вот что, Досталик, — сказал Михал после минутного молчания. — Знал я или не знал — о таких вещах умный человек не спрашивает. Что с того, если ты даже что-то знаешь? Ничего. Со временем из тебя это могут выколотить…

— Из меня?! Мало ты меня знаешь.

— Не о тебе речь. Основ конспирации не знаешь.

— Не обижайся, Михал, я скажу тебе — такое лихачество ни к чему. Пройти по улицам города совершенно открыто!.. Нет, так не делают.

— Вот те и на! А минуту назад тебе это нравилось. — Портной рассмеялся. — Но, по правде говоря, и мне такая лихость не по душе. Только я думаю, это не было лихостью. Просто надо было показать людям, кто тут у себя дома.

Михал говорил спокойно, невозмутимо, невыразительным голосом. И поэтому Досталик вспыхнул снова.