Чтение онлайн

Согласен, было отчего смеяться.

Но разве теперь нет причин для самого безудержного смеха? Разве тот же «железный генерал» не мог бы теперь улыбнуться во второй, в третий, в десятый раз в жизни, хотя с Керенского уже и спал бесславно наполеоновский сюртук?

Каждый номер газеты приносит целую коллекцию поводов для хохота. Позвольте несколько подробнее остановиться на одном из них.

Где-то — кажется, в Женеве — существует «Лига прав человека». Думаем, что члены этой многополезной организации получают установленное жалованье, подписывают соответствующие бумаги, говорят вдохновенные речи. Вообще, по всем данным, «Лига прав человека» во многом напоминает: «Шумим, братцы, шумим…»

Так вот, эта богоспасаемая организация тому назад некоторое время послала в Москву отношение за номером таким-то и с десятками подписей и печатей по поводу трех немецких студентов, приговоренных советским правосудием к расстрелу.

Против этого, конечно, ничего возразить нельзя. Раз имеется в обильном количестве бумага, которая, как известно, все выдерживает, почему же и не составить жалобного прошения на имя «русского» правительства. Но отношение заканчивается фразой, долженствующей, по мнению миротворцев из «Лиги прав человека», убедить большевиков помиловать студентов. Вот этот весьма убедительный и неожиданный довод: «В советской России смертная казнь отменена…»

Разве же это не смешно? Разве над этим неизлечимым неведением, бездонным доверием, не говоря уже о глупости, западноевропейских мужей не надо смеяться, смеяться до слез, до жуткой боли и обиды и за Россию, и за того человека, коего сия «Лига» защищает?!

Большевики успели убить много миллионов человек. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно от чекистских пуль и теперь гибнут тысячи.

Но… «Это эмигрантские выдумки. Ведь смертная казнь в советской России отменена…»

Товарищ Чичерин, получив женевское отношение, конечно, и не подумает передать его на заключение товарищу Дзержинскому. Все будет по-прежнему. А «Лига прав человека» на очередном своем заседании торжественно возвестит:

— Мы послали протест. Мы спасем студентов. Мы…

Когда, когда прекратят свое ненужное существование все эти женевские и всякие иные богоугодные заведения? Когда будет понято, наконец, что ни отношениями, даже на шелковой бумаге, ни декламацией, даже самой вдохновенной, мерзостей большевистских не уничтожишь?

Когда сентиментальные миротворцы, бесчисленные лиги, бюро и прочие институты благородных девиц осознают, наконец, что на советскую власть может подействовать только одно: штык!

Ну хорошо, немецких студентов помиловали. Ибо они — экспортный товар. Ибо заранее эти жертвы были намечены в качестве обменного товара на осужденных в Лейпциге немецких чекистов. Господа из «Лиги прав человека» только напрасно тратят свои драгоценные силы, столь нужные еще благодарному миру. И без женевского отношения политбюро знает, что делает.

Но прекратятся ли советские наскоки на Европу? Конечно, нет.

Даже освободив немецких студентов, перестанет ли Зиновьев прививать политический яд к уже и так нездоровому телу мира? Разумеется, не перестанет. Даже испустив слезу умиления на сочинение «Лиги прав человека» (на что в Женеве упорно надеются), прекратит ли Сталин каинову работу по удушению русского народа? Конечно, нет!

Для чего же тогда женевские и иные институтки в штанах пишут трогательные внеклассные работы на высоко-отвлеченную тему: «Отмена смертной казни в России». Источники: сказки из «Тысячи и одной ночи» и творимые легенды «Парижского Вестника».

Для чего весь этот балаган, кажущийся нам издевательством над кровью миллионов русских мучеников, пролитой коммунистическими палачами? Для чего, наконец, женевское богоугодное заведение называется «Лигой прав человека»?

О каких правах и о каком человеке можно говорить, когда человекоподобное зверье возвело в догму такое попрание всяческих прав, что в тумане этого насилия и лжи явный, слишком явный террор кажется уже из женевского далека «отменой смертной казни!»?!

Милостивый Государь!

В № 6 (от 1 октября с.г.) газеты «Вера и Верность» за Вашей подписью помещена статья «Врангель и монархия», посвященная изданному генералом Врангелем приказу, по которому чинам Армии запрещается вступать в какие бы то ни было политические организации, а в том числе и в монархические, на том основании, что Армия, ставящая своей главной и пока единственной задачей свержение большевистского рабства усилиями всех верных сынов России, вне зависимости от их партийных группировок, — должна быть общенародной, национальной, надпартийной.

В своей статье Вы критикуете образ действий Главнокомандующего, находя его вредным для общего дела.

Как солдат я не имею права критиковать действия своего высшего начальства. Как солдат я обязан беспрекословно исполнять все распоряжения Главнокомандующего до тех пор, пока глава Армии в смуте и горечи черных дней непоколебимо верен прежним заветам, прошлой борьбе, связавшей нас, солдата с вождем, цепью общих жертв, надежд, крови и порывов в минувшем и лишений, обид, бездомья в настоящем. Пока Главнокомандующий не ушел с поста, я не уйду со своего, пусть и безмерно тяжкого. Пока Армией руководит знакомая железная рука, я не опущу бессильно своей. Эта неуловимая связь, это, быть может, не всем понятное тождество мысли, настроений и воли обусловлены не только дисциплиной, не только общей верностью долгу и традициям, традициям смертельной схватки с III Интернационалом. В ней, в связи этой, есть что-то более глубокое, я сказал бы — более прекрасное, более тонкое, чем соответствующие параграфы воинского устава. На одних и тех же полях битв мы оба, первый в Армии и последний в ней, смотрели в одно и то же лицо смерти, одинаковой и для Главнокомандующего, и для солдата. Одно и то же слово: Москва — жгло все сердца, от заслуженного генерала до мальчика-добровольца. То же грозное неравенство сил, наших и красных, та же обывательская инертность, тот же длинный список жертв, та же двойственность союзников, те же вынужденные неудачи, поражения и, не по нашей вине, конечная катастрофа, что неотступно тревожили генерала Врангеля, так же неотступно тревожили и меня, ибо было немало моментов в жизни Армии, когда и зигзаги на генеральских погонах, и трехцветные шнурки вольноопределяющегося одинаково стирались тяжкими испытаниями боевого и политического счастья, когда одинаковый гнет ложился и на зигзаги, и на звездочки, и на шнурки.

Вот почему я считаю себя обязанным подчиниться Главному командованию не только по писаной букве воинского закона, воинской дисциплины, но и по неписаным словам дисциплины духа, общего равенства перед долгом, общей боли.

Но обязательное для меня и для многих может быть необязательным или, вернее, не во всех вопросах обязательным для некоторых чинов Русской Армии. Тем более не обязательно оно для Вас, не имеющего прямого отношения к Армии.

Конечно, такое раздвоение области подчиненности, когда входящие в состав Армии лица в вопросах военных чтут авторитет Главнокомандующего, а в политических — оставляют за собой свободу действий, идущих вразрез со взглядами Главного командования, ничего, кроме явного вреда целости Армии, принести не может, невольно играет на руку красной пропаганде, и, хотя бы во имя сохранения последних белых кадров, следовало бы воздержаться от скороспелых решений.

Но, судя совершенно объективно, я, решительно не сочувствуя такой раздвоенности, тем не менее не могу отрицать у противоположного лагеря (противоположного мне не по политическим взглядам, а по своевременности проведения их в жизнь в рядах Армии) права быть немедленными монархистами, вступать в те или иные организации, выдвигать тот или иной лозунг. Мы переживаем страшное время, когда, в поисках скорейшего выхода из беженского тупика, каждый из нас обречен на судорожные усилия прорвать этот заколдованный круг в том направлении, в каком он это считает полезным для России.

Надпартийность, общенародность Русской Армии не всеми может быть признана, одобряема и, наконец, правильно понята, и в этом смысле с развиваемыми Вами в статье «Врангель и монархия» положениями можно соглашаться или не соглашаться, можно их оспаривать или утверждать, ибо, повторяю, оценка деятельности генерала Врангеля как политика в огромной степени зависит от общественных, партийных, а часто и просто личных взглядов, наклонностей и вкусов критикующего. Следует лишь пожалеть, что государственная мудрость и такт Вашего покойного брата не являются и Вашим достоянием.