Чтение онлайн

Меня выпишут только через 2 дня! — написал мне мистер Питерсон, когда после уроков я примчался к нему.

— Это несколько осложняет дело, — высказал я самоочевидную мысль. — А нельзя уговорить их, чтобы вас отпустили?

Говорят, рискованно. Боятся, что у меня сотрясение. Башка кружится. От здешней кормежки отказался.

— Может, правда сотрясение? — предположил я.

Ерунда. Башка у меня постоянно кружится. Это просто предлог.

— А зачем он им?

С сотрясением через 2 дня не выписывают! Они вообще не хотят меня выпускать. Разве не ясно? Посмотри на меня.

Я посмотрел.

Левая рука не работает. Из-за этой чертовой лангеты я в нее даже ничего взять не могу. Через 2 дня ее не снимут. Я в ловушке.

Я старался соображать быстро.

— Завтра позвоню в Швейцарию, — пообещал я. — Объясню им, что случилось, и попрошу перенести дату. Ничего еще не потеряно. Вы сможете после выписки вынести дорогу?

Мистер Питерсон долго трудился над листом бумаги. Когда он закончил, его ответ занимал почти полстраницы.

Алекс, они меня не выпишут. Как ты не поймешь? Ни один нормальный врач не отпустит меня домой. Они продержат меня до тех пор, пока я окончательно не потеряю способность двигаться, а потом сдадут в социальную службу. Так, что мне из больницы путь один — в хоспис. Если раньше не вынесут отсюда ногами вперед. Сам подумай.

Я подумал. Похоже, мистер Питерсон и в самом деле попал в ловушку. И не так уж важно, насколько прочна поймавшая его сеть. Он беспомощен. И ни один здравомыслящий врач не возьмет на себя ответственность оставить его без надзора. Мы слишком затянули.

— Сейчас или никогда? — спросил я.

Да. Сейчас или никогда. Дату переносила нельзя.

— Машина будет готова завтра к вечеру, — сказал я. — Вещи я соберу.

Это самое простое. Маме что скажешь?

— Еще не знаю, — признался я.

Думай быстрее! Представляешь, что будет, если ты исчезнешь на неделю?

— Еще бы.

Если она способна принять правду, скажи правду. Если нет, скажи, что я хочу перед смертью увидеть Альпы или сочини еще что-нибудь. Все что угодно, лишь бы она поверила. Позже объяснишь ей все как есть.

Я сделал пару глубоких вдохов, стараясь взять себя в руки.

— Мама непредсказуема, — сказал я. — Она может не поверить и правде. Хотя… врать я тоже не умею. Не представляю, что делать: и так плохо, и так.

Прости, Алекс, но в этом я тебе не помощник. Решай сам. Я бы сказал правду. Но тебе виднее. Главное — скажи хоть что-нибудь.

Я кивнул.

Осталось придумать, как меня отсюда вытащить.

— Наверное, понадобится кресло-каталка?

У них этого добра полно. Тебе надо только узнать, где они их держат. А потом скажешь, что везешь меня в душ. Ни одна санитарка тебе слова поперек не скажет — будет счастлива, что кто-то делает ее работу.

— Ванная комната расположена с той же стороны коридора, что стол дежурной сестры, — заметил я. — Вряд ли она даст нам далеко уехать.

Главное — найди кресло. А потом попробуем подгадать момент.

Я нахмурился.

— За столом дежурной всегда кто-нибудь есть. Тем более в часы посещений. Не думаю, что мы сможем подгадать удачный момент — его не будет.

Возможно. Но это не страшно. Надо сделать так, чтобы на нас не обратили внимания. А если не получится, последняя надежда — на твою скорость.

— Скорость?.. — я понизил голос до шепота. — Вы хотите, чтобы я бегом довез вас до лифтов?

Если иначе нельзя, то да.

— Значит, это наш запасной план?

Это запасной план запасного плана.

— А может, попробовать договориться? — предложил я. — Скажем дежурной сестре, что вас тут держат против воли и в любом случае должны завтра выписать. Мы просто решили уйти пораньше. Конечно, это не по правилам, но не станут же они удерживать вас силой?

Семнадцатилетний пацан увозит деда, у которого мозги набекрень, — нацарапал мистер Питерсон. — Естественно, нас остановят. На наши желания им чихать.

Я скривился и потер виски.

Это крайнее средство, — написал мистер Питерсон, — но помни: если бежим, то бежим. Будь готов.

— Ладно, — сказал я.

Прикрепи к машине наклейку «Инвалид» и припаркуйся у самого входа. Если доберемся до машины, считай, мы свободны.

— Ладно.

Ступай домой, отдохни. Утром иди в школу, как обычно. Жду тебя вечером, обсудим детали. А пока подумай хорошенько, как нам все обстряпать. Я тоже буду думать. Прикинь, по какой дороге лучше удирать. И не забудь узнать, где у них хранятся кресла-каталки.

— Ладно.

Мистер Питерсон быстро написал еще строчку, затем выдрал из блокнота последние заполненные страницы — листов пять или шесть — и сунул их мне.

По пути выкинешь. — гласило последнее предложение.

Плантацию на чердаке я разобрал еще три недели назад, сразу после сбора последнего урожая. И теперь в бардачке машины лежало полтора приличных — каждый размером с ладонь — пакета превосходной высушенной конопли, а в багажнике стоял ящик с сорока восемью банками диетической колы. Я наполнил водой стеклоомывайку и накачал колеса. Залил полный бак. На заднем сиденье лежал пакет с дисками классической музыки примерно на тридцать часов звучания — от Баха до Бетховена и Бартока. Я упаковал наши чемоданы и вычеркнул из списка последний пункт. К восьми вечера четверга у меня все было готово к отъезду.

Маме я сказал, что вечером пойду в больницу и что мистера Питерсона выписывают на следующий день в восемь утра, поэтому вернусь я поздно, а назавтра уйду рано, чтобы успеть забрать его перед школой. Пусть не беспокоится, что я буду пропадать все ближайшие сутки.

Она спросила, не нужна ли помощь, и даже предложила позвонить в школу — предупредить, что я могу опоздать. Мама проявила такое понимание, что мне стало нехорошо — в физическом смысле слова. Но я помнил, что обязан придерживаться плана. Пути назад не было. Над письмом я просидел невероятно долго — дольше, чем над любым из писем, какие когда-либо писал. Я извел полтора десятка черновиков — оборванные по большей части на половине первой страницы, они мятыми комками усеивали пол гостиной мистера Питерсона. Когда я наконец поставил последнюю точку, то подумал, что по соотношению трудозатрат к объему это наверняка чемпион эпистолярного жанра. Оставалось его подбросить. Десять минут спустя я припарковал машину мистера Питерсона на Гластонбери-Хай и прокрался к маминому салону. Я рассудил, что лучше всего оставить письмо там. Моя комната исключалась — я не хотел, чтобы мама нашла письмо слишком рано. Если же положить письмо на кассу, она наверняка прочитает его утром, между восемью сорока и восемью пятьюдесятью. К тому же она будет не одна, а с Элли, что с учетом вероятной истерики показалось мне существенным обстоятельством.